Пасха

Разноцветные ленты, воздушные шарики, зайчики и барашки, цветы и корзины с расписными куриными яйцами — от изобилия пасхальных товаров кружится голова. Я теряюсь, путаюсь среди бесконечных рядов и палаток и понятия не имею, в какую сторону вообще направляюсь. Взбрело же в голову пойти погулять одному и без нормального Интернета. Все гигабайты в первые же часы блужданий потратил, потому что был уверен, что купил безлимит. Конечно. Без Димы вообще ничего, видимо, не могу. Он должен каждый мой шаг контролировать, иначе потеряюсь, замёрзну (кто же знал, что в Чехии будет такой ветер?) и провалюсь в какой-нибудь люк… нет, до этого, конечно, вряд ли дойдёт. Я хоть и не вылезаю из телефона, но под ноги время от времени всё же смотрю. Чёрт, куда я вообще иду? — Excuse me, — обращаюсь к первой попавшейся продавщице. Судя по испуганному выражению лица, она совсем не понимает английский. — Простите, вы не могли бы мне помочь? Она бормочет что-то на чешском. Тон не очень довольный, и я уже жалею, что вообще решил что-то спросить. Мне бы бежать, но дедуля из соседней палатки, услышав мой русский, тут же меня окликает. — Да, да! Иди сюда, мальчик! — кричит он с чётким акцентом и зазывает меня размашистым жестом. Обрадовавшись, что так быстро нашёл потенциального спасителя, я подбегаю к нему без задней мысли. — Фух, как же… простите, вы не подскажете, в какой стороне «Центр международных связей»? — Выбирай, выбирай, мальчик! Застываю в недоумении, потому что меня явно не понимают. Торговец, видимо, знает только парочку слов — все для того, чтобы втюхать мне всю эту пасхальную хрень. — Выбирай! Всё же обращаю внимание на его товар и так и замираю, наконец осознав, что именно лежит на прилавке. Количество странно сплетённых между собой прутьев поражает воображение. Ими усеяны большие и маленькие кадки, они кучками лежат на высоком столе и даже позади чересчур улыбчивого старикашки. На каждом «пучке» разноцветные ленты, на некоторых виднеются почки. — Для красавицы, — с каким-то явным подтекстом говорит мне дедуля. В руках у него как раз один такой пучок. Оказывается, у них даже есть рукоятка, и мои мысли от этого улетают за грани приличия. Это просто религиозное украшение для икон — мама каждый год покупала освящённую вербу, чтобы оставить её в своём молитвенном уголке. Чехи делают то же самое, так что я определённо не должен думать о чём-то другом. Это неприлично. Но дедуля уже совершенно очевидно хлопает себя по руке и ломаным русским рассказывает мне, как помлазки помогают женщинам оставаться молодыми и красивыми. — Na zadek, — инструктирует он и наглядно демонстрирует удар по названной части тела — тут мне и переводчик не нужен, и так всё понимаю. Задэк, блин… я уже чувствую, как горят щёки от неожиданно возникших фантазий. С участием Димы, конечно же. Никаких женщин. — Берёшь? Долго не решаюсь, но ещё раз представив, как Дима мягко охаживает меня этой… штукой, становится уже не до раздумий. — Да, давайте, — в этот момент я уже готов отдать ему все свои деньги. Вот уж не думал, что меня когда-нибудь доведут до возбуждения россказни старого деда… фу, даже звучит мерзко. — Нет, можно вон ту… поменьше которая, ага. Нет-нет, нормально, лучше маленькую. Расплачиваюсь, параллельно выслушивая дополнительные инструкции и предостережения о возможной расплате, и в такой спешке убегаю подальше от всех этих палаток (которые, как теперь вижу, почти все торгуют этими своеобразными розгами), что совсем не замечаю, как оказываюсь в знакомом переулке. На горизонте маячат трамваи, мозг отчаянно подсказывает, что и «Центр международных связей», в котором Дима застрял на своём этом учебно-познавательном семинаре, тоже где-то недалеко. По дороге всё же решаю написать Диме хотя бы СМС-ку — звонить не хочу, мало ли отвлеку его прямо во время выступления. Решившее показаться посреди дня солнце светит так ярко, что почти не вижу клавиатуру. Приходится проверять каждое набранное слово по десять раз, отворачиваться и заслонять засвеченный экран ладонью. В ответ Дима пишет, что они уже полчаса, как закончили, и он ждёт меня на остановке с каким-то сюрпризом. Наверное, блокноты с ручками подарили или ещё что. Пишу, что уже перехожу дорогу и скоро буду на месте, но отправить не успеваю, потому что телефон вылетает из рук, когда кто-то грубо тянет меня назад за шкирку. Трамвай с оглушительным рёвом проносится перед глазами и обдаёт лицо слабым порывом ветра. Я ещё с минуту трясусь от страха и не понимаю, что вообще произошло. Сердце колотится, как бешеное, в голове мешаются звуки. Люди, которые шли за мной, проходят мимо и изредка оборачиваются, пока Дима стоит рядом и оттирает мой, к счастью, не сильно треснувший телефон от дорожной пыли. Пытается его включить. — Я имел в виду эту остановку, — отчитывает он, поправляя впившуюся мне в горло ветровку. Я заторможенно киваю и наконец пытаюсь осознать, что только что произошло. Кажется, я шел на зелёный… или нет? О, тут вообще нет светофора, прекрасно. Я просто ломанулся вперёд вслед за другими людьми. — По сторонам смотреть мама не учила? Обижаюсь на упоминание мамы, но понимаю, что это и правда настолько элементарное правило, что его нужно помнить на уровне подсознания. Дима уже не злится — он, скорее, напуган. В руках у него огромный чёрный пакет с логотипом какого-то англоязычного университета: внутри много папок и, судя по выпуклой форме, возможно, чего-то съедобного. — Нормально всё? — спрашивает он гораздо мягче, чем говорил до этого. Смотрит на меня всё ещё с ужасом, от чего мне становится стыдно. — Сева? — Угу, привет. — Привет. Молчим какое-то время, потому что я изо всех сил пытаюсь избежать его взгляда: зачем-то отряхиваю куртку, проверяю карманы и рюкзак. — Откуда он вообще взялся? — бубню себе под нос, но Дима всё равно слышит. — У трамваев здесь преимущество перед всеми. Ты должен был его пропустить. — И откуда я должен был это знать? Я же на пешеходном переходе. — Это, может, и не должен был, но с тобой дорогу переходила целая толпа, которая остановилась и подождала. Если бы не смотрел в телефон, мог бы это заметить, а не бросаться под колёса… ты вообще слышал, как я тебя звал? При таком шуме услышать хоть что-нибудь, кроме гула множества двигателей, нереально. Дима, кажется, это тоже понимает, потому что ответа от меня никакого на самом деле не ждёт. Смотрит только как-то чересчур строго. Не понимаю, игра это или он и правда всё-таки злится. — Поехали в отель, там разберёмся, — говорит он, кивая на остановку. От этого его «разберёмся» мурашки по коже и заранее больно заднице. Не зря я, видимо, эту помлазку купил… хотя страшно представить, как этой штукой будет больно при наказательной порке. Может, её всё-таки спрятать? Уж лучше рукой — паддл мы с собой, к счастью, не брали. — Как прогулялся? Много интересного видел? Спрашивает как-то сухо, и я совсем не хочу отвечать. Обижаюсь на него, хотя, вроде как, сам виноват. — Ну, да… было кое-что. Лучше расскажи про семинар. Как всё прошло? Он рассказывает, но я его почти не слушаю, потому что не могу отделаться от неприличных мыслей и противного чувства вины. С тех пор, как мы договорились об этом своеобразном лайфстайле, я перестал устраивать нелепые провокации. Не полностью, иногда всё же незаметно что-то разыгрываю, но Дима чаще всего справляется даже лучше меня и находит такие причины, за которые мне даже обидно. Иногда чересчур — вот как прямо сейчас. Ещё год назад мы бы после подобного инцидента просто поссорились, но сейчас, когда вместо слов Диме можно использовать более доходчивый инструмент и даже меня ни о чём не спрашивать… это, как минимум, горячо. — … после этого я тоже успел прогуляться. Купил тебе кое-что… а вот и трамвай. Выныриваю наконец из своих мыслей и еле успеваю заскочить за Димой в трамвай. Людей так много, что мы больше не разговариваем. Так и едем до отеля, глядя в окно.

***

В отель заходим всё также молча, хотя я готов поклясться, что Дима думает слишком громко. Ещё в лифте заметил эту его гримасу и всё понять не могу: это он так злится или просто прокручивает в голове предстоящую сцену. Представляю, как он перепугался… но я ведь тоже! Из-за этого у меня даже мечтательно уплыть в фантазии не выходит. Стыдно и живот крутит в предвкушении чего-то не очень приятного, руки слегка трясутся от волнения — не могу даже развязать шнурки. Что-то во всей этой ситуации отличается от того, что у нас было раньше, и меня буквально трясет от желания оправдаться и смягчить свою и так плачевную участь. Хоть немножечко. — Буду ждать тебя в спальне, — говорит Дима, когда я спешно сбегаю от него в туалет. Тон, конечно же, доминантский, чтобы до меня сразу дошло, что я должен сделать всё возможное, чтобы не заставлять его ждать слишком долго. Значит, всё-таки злится и держался до последнего, чтобы не отчитать меня прямо на улице. Понятно. Запираюсь на замок, хотя обычно я так и не делаю. Вопреки лёгкому страху и только нарастающему предвкушению, хочется потянуть время, поэтому совсем не спешу, раздеваясь для того, чтобы принять душ. Подождёт. Горячая вода расслабляет напряжённое тело, но мысли унять не получается от слова совсем. Снова и снова прокручиваю в голове нелепую ситуацию, в которой провинился, как школьник — глупее и не придумаешь. И оправданий ведь у меня никаких нет. Обычно я знаю, что можно сказать, чтобы хоть как-то себя выгородить, но сейчас… пожаловаться, что солнце светило слишком ярко? Что было шумно, и я никак не мог услышать его оклики? В конце концов, он мог бы проявить хоть немного сочувствия, я ведь, как никак, — пострадавшая сторона! Да и трамвай мог бы и остановиться — машинист явно видел, что ему под колёса кто-то идёт. Он что, собирался давить меня? У нас бы сразу дали по тормозам и вообще уступили, а этот всего лишь засигналил, и то в последний момент. Даже поезда начинают тормозить, если какой-то придурок вышел на рельсы! Придурок, вот я кто. Кто ещё смотрит в телефон, когда переходит дорогу без светофора? Даже дома можно было попасть в такую же ситуацию — мало ли на меня выскочила бы скорая. Сам виноват. Выключаю воду, но всё равно ещё пару минут просто стою в душевой кабине. Не хочу выходить, но не потому что страшно, а потому что и правда чувствую себя во всём виноватым и глупым. От этого хочется плакать. Одеваюсь тоже чудовищно долго. Дима там, наверное, уже уснул или передумал. Может его помлазкой задобрить? Явно обрадуется тому, что я сам её купил, примет мои условия и будет помягче. Или отлупит ей так, что сидеть не смогу. Нет уж, лучше рукой. В спальню плетусь демонстративно медленно и, конечно же, ловлю на себе строгий взгляд. — Ты там уснул? — спрашивает Дима, поднимаясь с кровати. Я смотрю в сторону, не желая выдавать себя взглядом. — Иди сюда. Подчиняюсь, хотя, вроде как, хотел оправдываться. Он выдвигает стул и зовёт меня приглашающим жестом. Сажусь за маленький круглый столик возле балкона и недоумеваю, когда прямо передо мной появляется телефон. — У тебя есть пять минут, чтобы прочитать текст и пройти тест, — говорит Дима и листает открытую вкладку с заголовком «ПДД Чехия». — Принимается только десять из десяти, не меньше. — Ты издеваешься? — Сева, тебя чуть не размазало по асфальту. Ты правда хочешь поспорить? — Да я же и так уже понял… — Будешь спорить, учить придётся в углу. У меня аж дыхание перехватывает от возмущения. Хочется специально ему нагрубить, провоцируя, но вовремя успокаиваюсь и принимаю правила игры. Видимо, сегодня у нас в меню истинно преподская дисциплина. Пять минут для такого огромного текста — это, конечно же, очень мало. Пробегаюсь по диагонали, запоминаю основные пункты и сразу же тыкаю на «Начать тест». Сам текст почему-то пропадает, и я в панике пытаюсь вернуться к нему, чтобы найти ответ на первый вопрос, но Дима вдруг шлёпает меня по рукам и одаривает предупреждающим взглядом. Дуюсь, но поделать ничего не могу. Сам ведь поспешил, мог бы ещё почитать. Прохожу тест, несколько раз выбирая ответ наугад, и, конечно же, набираю только шесть из десяти. — Это хороший результат! — возмущаюсь, когда Дима молча открывает текст и ждёт, пока я прочитаю его заново. Нависает надо мной, прямо как надзиратель. — Ты дал слишком мало времени. — Он читается за три минуты, а вопросы — проще простого. — Да, конечно… — Сева. — Что?! Сам бы попробовал прочитать за пять минут — ты бы и на первый вопрос не ответил! — Мог бы просто сказать, что хочешь постоять в углу. Долго играем в гляделки, но, припоминая, как в один из таких моментов Дима затащил меня в угол за ухо, я всё же сдаюсь и плетусь туда сам. Больше всего ненавижу эту дурацкую меру, и Дима прекрасно это знает и довольно часто пользуется, чтобы меня угомонить. Пялиться в стену минимум десять минут — самая настоящая пытка. — Читай, — вручает мне телефон, и я готов поклясться, что он при этом садистски ухмыляется. — И ровно стой. Бьёт меня чем-то длинным и тяжёлым, от чего даже сквозь джинсы появляется жжение. Будто шланг какой-то или вообще трость. Он же не купил мне трость?.. Оборачиваюсь и не могу сдержать удивления, стоит увидеть всё ту же помлазку с сине-зелёными лентами, но в два, а то и в три раза больше и толще, чем та, которую купил я. Он собрался пороть меня этим?! — Времени у тебя всё меньше, — замечает он и, когда я так и не отворачиваюсь, подходит и стегает снова. Я чуть подпрыгиваю, хотя боли в этот раз совсем не чувствую. — Нравится? Это и есть сюрприз. Замечательные тут пасхальные традиции, знаешь ли. Говорят, присутствует омолаживающий эффект. — Знаю, я такую же купил, — всё-таки отворачиваюсь и нехотя вчитываюсь в текст. — Только не такого огромного монстра… — В рюкзаке? — Угу. Слышу, как он копается в моих вещах, и всё никак не могу сосредоточиться на чтении. Сейчас опять этот дурацкий тест завалю, и тогда вместо угла последует вступительная порка. Снова не могу удержаться, чтобы не посмотреть, что там делает Дима. Он весело хмыкает, сравнивая две помлазки — моя и правда какая-то хилая. — Пожалел себя, — комментирует он беззлобно. Я угукаю. Ну, да, конечно же, пожалел, а как иначе? — Ничего, эту с собой заберём. Уже не слушаю, что он говорит, и пытаюсь в очередной раз пройти тест. Как назло, не помню прошлые ответы, но в этот раз набираю на два балла больше. — Ещё раз, — безжалостно комментирует Дима, и я еле сдерживаюсь, чтобы не разыграть драму. Так и знал, что он не успокоится, но всё равно обидно и нечестно. — И не отвлекайся. — Я не отвлекаюсь. — Ты за мной наблюдаешь — это и значит «отвлекаться». Фыркаю, за что опять получаю довольно ощутимый шлепок. От него снова возвращается чувство стыда — вспоминаю, что натворил, и как Дима злится. Теперь совсем не весело. — Всё, прошёл, — выдыхаю я, когда со следующей же попытки отвечаю на все вопросы правильно. Дима удовлетворённо хмыкает, но когда я пытаюсь выйти из угла, утыкает меня носом обратно. — Что ещё? — Ничего. Постой минут двадцать. — Двадцать?! Два шлепка и суровое: «Двадцать пять». Совсем меня не жалеет, но в тоже время, будто успокаивая, гладит по голове и мягко отбирает телефон.

***

— Можешь выйти. Так долго стою, что уже и выходить не особенно хочется. Привык и даже умудрился незаметно задремать, пока колупал стену. — Сева. Голос звучит суровее, и я всё же разворачиваюсь и иду к нему на кровать. Он сидит поверх одеяла и ждёт меня с помлазкой в руках. Очень горячая картина, но с мыслями о реальном наказании за довольно серьёзный проступок вдоволь насладиться совсем не получается. — Слушай, я ведь тоже пострадал, — наконец нахожу удобный момент высказаться я. Дима, к огромному облегчению, внимательно слушает и не перебивает. — Он же меня чуть не сбил! Даже не притормозил — так и нёсся, сигналил, будто если бы я просто остановился и не ушёл, он бы запросто переехал меня. Что за бред вообще? Почему я должен уступать грёбаному трамваю, когда там огромная зебра? Это как-то неправильно, у нас ведь всё совсем по-другому! Во-первых, меня бы вообще пропустили, а, во-вторых, даже если бы я и сунулся под колёса, трамвай бы затормозил. Не понимаю, почему они здесь такие жестокие. Неужели у того, кто придумывал все эти правила, ни разу не возникло сомнений? Это же… Смотрю на него и чётко вижу, что он не согласен. Брови нахмурил раз в десять сильнее с начала моей вступительной речи, а теперь ещё и явно решает, стоит ли мне объяснить, где я неправ, словами или сначала угомонить поркой. — Ты хоть представляешь, как я за тебя испугался? — спрашивает он, заставляя меня тут же избавиться от едва накатившего возмущения. Ну да, примерно представляю, но… — Я кричал, звал тебя, а ты даже не обернулся. Так и шёл, ничего вокруг не замечая, в телефон этот дурацкий уткнулся… люди ведь все остановились, как это можно было не заметить? Это же элементарные вещи, Сева — этому с детства учат! У меня чуть сердце не остановилось, когда увидел, что ты прямо под трамвай сунешься. Еле успел добежать и схватить, а если бы нет? Ты вообще понимаешь, что могло произойти? — Да, но… — Какие тут, по-твоему, могут быть «но»?! Разглядываю пол под ногами, потому что ответить совершенно нечего. Чувствую себя провинившимся школьником, которого жёстко отчитывают в кабинете завуча. Не то чтобы со мной это когда-то случалось, но почему-то уверен, что именно так это всё и происходит. Чувство стыда, вины перед разумными взрослыми, которые такой дурости никогда бы не совершили. Как такое вообще возможно оспорить? Он ведь во всём прав. Но и мне обидно. — Посмотри на меня, — просит Дима, и я кое-как всё же решаюсь поднять на него обиженный взгляд. — Я понимаю, что ты тоже испугался, но это совсем не тот случай, когда нужно перекладывать вину на кого-то другого. То, что ты не знал правил, не отменяет того, что ты должен был посмотреть по сторонам. — Знаю, — о чём я только думал, когда фантазировал о подобной сцене? Всё возбуждение, как рукой сняло, хочется только убиться об стену от чувства вины и собственной глупости. — И? — И ты прав… прости. Сам от себя таких слов не ожидаю. Не помню, чтобы вообще когда-нибудь их говорил… может и было пару раз, но не так искренне. Вообще-то я готов на коленях перед ним ползать, лишь бы он перестал думать, что я совсем безрассудный и не понимаю элементарных вещей. Всё я понимаю, просто признаться в этом вслух — чудовищно стыдно. — Прощу, — всё так же сурово обещает он. Издевается немного, но не то чтобы я был против. Словам всё равно не поверю, да и настроение упало так, что я чувствую, что вот-вот готов позорно расплакаться: от жалости к себе и от обиды за Диму. — Ложись. Откладывает помлазку в сторону, хлопает себя по колену. Я укладываюсь так, чтобы и ему, и мне было удобно: полностью вытягиваюсь на кровати, оставаясь при этом у него на коленях. Он чуть корректирует, подвигая меня выше, а я сам стаскиваю с себя штаны и бельё. Вообще-то люблю, когда он это делает сам, но сейчас просто чувствую, что должен проявить чуть больше инициативы, чтобы продемонстрировать истинное раскаяние. — Жалеть не буду, — будто извиняется он, и я несчастно киваю. Прошли уже те времена, когда мне можно было надавить на него своей травмой или неопытностью — с тех пор я давно уже вырос, причём не столько физически, сколько морально. Регулярная порка творит чудеса. — Готов? — Угу. — Пока что можешь не считать.

***

Разогрев рукой пролетает так быстро, что я даже не успеваю насладиться. Кожа горит, но не так, чтобы доставлять дискомфорт. По правде, я ничего не чувствую даже тогда, когда меня сгоняют с колен. — Вот теперь считать обязательно, — говорит Дима и кивает на заранее выдвинутое кресло. И как я только этого не заметил? Уже знаю, как именно он заставит меня лечь, и чувствую, что краснею. — Давай-давай, забирайся. — Садист. Он ухмыляется, но сразу же возвращает серьёзность. Такое ощущение, что он и сам до сих пор колеблется между тем, чтобы меня пожалеть или всё-таки наказать, как следует. — Ты в кои-то веки целиком и полностью всё это заслужил, — ну вот, походу «наказать» победило. Стараясь не подавать виду, заползаю на широкую спинку кожаного кресла и укладываюсь носом в сиденье. Ужасно открытая поза. — Напомнить, что ещё чуть-чуть и пришлось бы отскребать тебя от асфальта? Сегодня я не собираюсь делать то, что тебе нравится. — Угу, я понял. Устраиваюсь поудобнее и проклинаю тот день, когда я на всё это согласился. Нет, проклинаю сегодняшний день, когда я чуть не угодил под трамвай. Наказание вполне справедливо, и как бы я ни хотел от него откреститься и получить обычную порку, нужно принять то, что иногда я всё же творю такую дичь, за которую нужно отвечать по-серьёзному. Без шуточек и попыток оправдаться. Чёрт, как же хочется плакать. Первый удар такой болючий, что я чуть ли не делаю кувырок вперёд через голову. Ну, больше мысленно, чем физически. Дима успевает меня только придержать, ждёт, пока я успокоюсь и снова расслаблюсь, а потом без предупреждения ударяет ещё раз. Боль тупая, тяжёлая — такая, что пробирает до костей. Раньше такую только от деревянного паддла чувствовал, но тут добавилось ещё и жжение от того, что, во-первых, сплетённые ветки неровные, во-вторых, сама помлазка всё-таки больше похожа на толстую палку. Жалит точно по прямой линии и задевает даже чувствительную кожу по бокам. — Я всё ещё не слышу счёт, — напоминает Дима, ударяя в третий раз. Чёрт, я же должен был считать. — Три… — Нет, не три. Эти не считаются, давай заново. Какой же он всё-таки душнила. — Ай, один! — будто чувствует, что я его мысленно оскорбляю, и совсем не убавляет силу. — Два… три! — Давай ещё раз правила повторим, — предлагает он, и я еле сдерживюсь, чтобы не начать огрызаться. Какие ещё правила?! Я вообще-то страдаю. — Какое в Чехии движение? — Четыре… правостороннее. — Скоростной режим в населённых пунктах? — Я же даже не вожу… а-ау, пять. Фух… пятьдесят километров в час. — Вот видишь, как всё хорошо запомнил. Не отвечаю, потому что прилетает шестой, а потом, едва я успеваю передохнуть, седьмой. Паузы по времени разные, сила колеблется от совсем маленькой до пронизывающей всё тело — мне каждый раз страшно получать новый удар, поэтому зажимаюсь и еле отвечаю на последующие вопросы. — И наконец самое главное, — даже его голос меняется: только что был игривый и довольный собственными злодеяниями, а сейчас уже строгий, без единой нотки веселья. — Кто должен уступать дорогу трамваю? Вот тут я уже не выдерживаю и реву так, что не могу ответить. Ударов было всего двадцать три, значит, осталось ещё штук семь, либо семнадцать. Как он решит. Двадцать четвёртый прилетает не так уж и сильно, но по бёдрам больновато. Шиплю сквозь зубы, считаю с отчётливыми всхлипами. — Все, — еле выдавливаю из себя это слово и жду следующего удара, который почему-то задерживается. — И что нужно делать, прежде чем соваться на пешеходный переход? Со светофором или без — неважно. Молчу, но удара всё равно нет. Дима терпеливо ждёт. — Посмотреть по сторонам, — если бы за степень драматизма во время наказаний выдавали награды, я бы уже собрал все. Дима ничего не отвечает и молча кладёт оставшиеся шесть ударов так, чтобы я всё же немного помучился. Шиплю, вою, но даю волю слезам только тогда, когда всё наконец заканчивается. Долго плачу, но не из-за того, что больно — это мелочи, а из-за того, что наконец понимаю, что могло произойти, и от чего именно Дима меня оттащил. Если бы не он… — Ну всё, всё, — он проводит ладонью сначала по повреждённой коже, затем по спине. Садится на кресло и буквально стаскивает меня себе на колени. — Ты прощён, всё хорошо. Гладит меня по спине и волосам, а я всё никак не могу успокоиться. Вроде, и правда отпустило после порки, но всё равно что-то гложет, не даёт прекратить. Чувствую себя очень уставшим. Мышцы ноют так, будто марафон пробежал, а вот задница, как обычно, успокаивается почти сразу. Но ничего, через каких-то полчасика я ещё прочувствую всё в полной мере, да и спать будет проблематично. — Пить хочешь? — спрашивает Дима, когда я наконец перестаю громко всхлипывать. Отрицательно мотаю головой, потому что не хочу, чтобы он куда-то уходил. Мы ведь так удобно сидим. — Как тебе местные девайсы? — Ужасно. — Драматизируешь? — Если бы ты был понежнее, может и да. Смеётся, и я тоже теперь улыбаюсь. — Всё хорошо, — повторяет он, и я очень рад это слышать. После таких эмоционально насыщенных сцен всегда хочется побольше успокаивающих фраз. — Не спеши, успокойся. Долго сидим в тишине. Он не перестаёт меня гладить, а я от переизбытка чувств начинаю дремать. Вставать совершенно не хочется, начинаю думать, что так и просплю до следующего утра у Димы на коленях.  — На курсы вождения тебя что ли отправить? — как гром среди ясного неба звучит нелепый вопрос. Я давлюсь воздухом, потому что совсем такого не представляю. Где я, а где вождение? Да я же всех в радиусе километра поубиваю. — Что? Раз ты прогуливал ОБЖ, надо же тебя хоть как-то заставить выучить дорожные правила. — Ты и сам прекрасно справляешься, зачем мне куда-то идти и отдавать столько денег? — Предлагаешь устроить марафон обучающих порок? Фыркаю, но вообще-то предложение очень заманчивое. Запоминать информацию таким способом у меня получается лучше всего. — Хорошо, сам напросился, — кивает он, когда я так и не отвечаю. — Ну, что встаём? У меня нога затекла. — Жалко, что не рука. Жмурюсь, потому что за такими подколками обычно следует мгновенная расплата. Но Дима только сильно взлохмачивает мои волосы, а потом аккуратно выползает из-под меня и уходит на кухню. Слышу, как шумит вода, и наконец решаю подняться. Тут же жалею, что сразу не натянул штаны обратно — теперь это больновато. — Держи, — протягивает мне стакан воды. Я, конечно, его принимаю, но в голове вдруг всплывает предостережение дедушки с рынка. Прекрасные тут всё же традиции. На мою хитрую ухмылку Дима реагирует непонимающим взглядом и прежде, чем он успевает что-то заподозрить, я резко обливаю его голову водой. — Что за… — он забавно отшатывается и смотрит на меня в таком шоке, что я никак не могу сдержать смех. Чуть ли не валяюсь по полу, пока он в недоумении пытается отряхнуться. — Это ты так добавки просишь? Не хватило? Говорит очень строго, но я всё равно смеюсь. Ничего он не сделает. — Ты что, не знал? — невинно улыбаюсь, а он всё ещё хмурится. Выглядит, как злобный пёс после ливня. — Это традиция: если размахиваешь помлазкой после полудня, никакого тебе подарка — только водой облить. Дима ничего не говорит. Идёт к моему рюкзаку и достаёт мою помлазку. — Ну-ка повернись ещё раз, — говорит он угрожающе. Я всё равно смеюсь. — Куда это ты пятишься? — Дим, ну традиция же. Вместо ответа Дима молча переводит взгляд на настенные часы, и по его выражению лица я понимаю, что немного не рассчитал. Двенадцати-то ещё нет. Упс.