Безумные глаза

— Я лишь повторю то, что сказал ВОЗ. Чего ты хочешь, Союз? Я не понимаю, — голос Китая был спокойным и ровным, но Союз слишком хорошо знал его, чтобы не почувствовать тщательно скрываемое беспокойство. Китай скосил глаза на Рейха, мирно сопящего на печке. Длинная зима уже подходила к концу, и вокруг их избушки все таяло, пусть пока и не очень сильно. Но Союз всем собой ощущал приходящую весну, свежесть, возникающую в воздухе. Он даже видел совсем недавно гнездовавшихся птиц, хотя и не был уверен, что это за птицы, и когда они вообще должны гнездоваться. Союз утеплил их с Рейхом захудалую избу, нарыл на пыльном заброшенном чердаке ветхих одеял, и у них стало почти уютно. Рейх как-то рассказывал, что раньше в этой избе жила старушка. Она была полностью слепа и глуховата, какое-то время Рейх помогал ей жить, а потом она умерла, так и не зная, что рядом с ней все это время находилось воплощение Нацисткой Германии, из-за которого умерли ее муж и дети. — Так что с ним? Ты можешь по-человечески объяснить, Китай? Я в этих ваших терминах ни черта не понимаю, — Союз вздохнул. Рейх был невменяем совсем, смотрел на мир через призму своих треснутых розовых очков, от серьезных разговоров отказывался, по-детски затыкая уши, и жил одним днем. Союз не мог представить, чтобы прежний Рейх вел себя так же. Он звонил Германии, но немец младший будто бы совсем не волновался о состоянии своего Vater, только Союза своими размытыми формулировками успокаивал, а сам Союз осознавал все четче, что ему просто лапшу вешают на уши. — Это защитная реакция, Союз. Он ведет себя так только потому, что хочет. Он придет в порядок, не волнуйся, — Китай дружески похлопал Союза по плечу, обернулся к Рейху, — А вам я бы посоветовал почаще гулять и восстановить свою прежнюю физическую форму. Тогда вы перестанете чувствовать себя настолько ужасно, как сейчас. Союз буквально почувствовал, насколько Рейх попытался сделать вид, что не услышал. Впрочем, ни самого Союза, ни Китая это не обмануло. Китай ушел, а Союз вознамерился следовать его рекомендациям. И жизнь потекла спокойно, но только не для Рейха. — Я больше не могу, Союз! — с Рейха, наверное, уже семь потов сошло, но Союзу все было нипочем. — Можешь-можешь. Даже половины нормы не сделал, — Рейх стоял в планке и отжимался. Пытался отжаться. Союз сидел на его спине в позе лотоса и читал книгу. Шуршали страницы, Рейх ныл. — Сейчас умру! — Рейх отчаянно изображал, что у него дрожали руки, но Союз не верил ему ни на грош. — А прежний Рейх мог в шесть раз больше, — Союз перелистнул очередную страницу, поерзал, усаживаясь удобнее, и продолжил невозмутимо бегать глазами по строчкам. — Я давно уже не прежний Рейх. И не хочу им быть, — в голосе мелкой падлы появились трагические нотки. — В шестой раз я на это не поведусь, — Союз пнул Рейха пяткой в икру, тот ойкнул, матернулся на немецком, но выстоял. — Союююз, — заунывно протянул Рейх по прошествии еще нескольких минут, — Ты меня не лююбишь! А я тебя так люблю! — Замолкни, — Рейх получил пинок в другую ногу и взвыл, так явно переигрывая, что Союзу даже на секунду показалось, что он просто забавляется. Но Союз напомнил себе, что Рейх просто болен. Болен головой, и все. Потому что сам так хочет на подсознательном уровне, как сказал ВОЗ. Эта грубая и равнодушная медицинская формулировка резала слух. Союз любил его любым, но больным Рейх стал не от счастья, правда же? — Правда не любишь? — голос Рейха вдруг помертвел, и Союз испугался. Но не настолько, чтобы поверить до конца. Рейх — отличный актер. — Люблю, — сказал он так просто, будто и не запрещал себе раньше не то что произносить, а даже просто думать это слово, — Давай уже. Выполнишь норму за сегодня, и я тебе массаж сделаю. Рейх, эта вредная сволочь и психологический манипулятор, умудрился сместить центр тяжести на одну руку, а другую загнуть так, чтобы пощупать Союза за зад. Союз шикнул на него, стукнул по руке и закусил губу, наблюдая, как в свободных штанах образовалась выразительная палатка. — Любишь, а когда дашь мне сверху побыть? — теперь тон Рейха был заигрывающим, даже соблазняющим. Он снова встал на две руки и отжался еще несколько раз. Союз задницей чувствовал, как перекатываются мышцы на его спине. — Когда я стану тебе по зубам, — Союз мстительно поерзал, напрягая пятую точку, и с удовольствием ощутил, как Рейх напрягся, — А такая мелкая сопля, какой ты являешься сейчас, просто не способна меня нагнуть. Пятьдесят отжиманий, ну что это, Рейх? Позорище. — Уже шестьдесят, — Рейх подозрительно послушно отжался еще раз и странно замолк. Постоял на кулаках еще немножко, снова сделал отжиманий пять. Союз понял, что он уже начал уставать. Пожалуй, перетруждаться ему не нужно — слишком давно не в форме, пусть он и довольно сильное воплощение. — На сегодня все, — Союз слез с чужой спины, а Рейх так и остался стоять. — Вернись, — потребовал он. — Тебе не стоит перенапрягаться, — Союз окинул взглядом его тело — все еще жилистое, но уже не тощее, будто креветка, появились мышцы и даже немного массы. Волосы, до сих пор не обрезанные ровнее, теперь доставали Рейху до плеч. Но они были в ужасном состоянии — заполстившиеся, спутавшиеся так, что не распутать, не чета тому, как было раньше — блестящие, всегда красивые, ухоженные. И тем не менее, Рейх стал выглядеть лучше. Не как тогда, в первую их встречу после долгой разлуки. Дикое огненное сумасшествие в глазах сменилось тихим и спокойным домашним безумием. — Вернись, — снова потребовал Рейх, и голос его в этот раз звучал как-то даже истерично. — Да зачем, Рейх? Неужели настолько хочешь меня трахнуть? Прекрати цирк, — раздраженно ответил Союз, глазами выискивая еще не открытые банки с закрутками. По всему выходило, что оставалось их не так уж много. — Тебя и так можно трахнуть. Знаю же, что течешь, как сука, даже при мысли об этом, — Рейх улегся на деревянный пол и посмотрел на Союза снизу вверх, лежа щекой на деревянных досках, но все равно как-то свысока. — Да ты… — Союзу даже обидно стало. Но он не нашелся, как возразить. И Рейх тут же его перебил. — А я хочу тебя заслужить, — Рейх неожиданно пододвинулся к нему и коснулся губами его босой ноги. Союз пораженно замер, вглядываясь в такие спокойные, но до боли безумные глаза. Он так и не смог привыкнуть к тому, как Рейх от него зависим. К его подобострастному больному взгляду, постоянным признаниям. К тому, что Рейх во сне стонал только его имя, к тому, как без него самого из Рейха исчезала жизнь. Тогда Рейх был такой отчаявшийся и мертвый, а теперь — такой невероятно живой. Правда, все такой же сумасшедший. И Союз не знал, как его вылечить. Говорили — он придет в порядок, поправится со временем. Но прошло два месяца, а в глазах Рейха безумия было ровно столько же, сколько при их первой встрече в этой глуши. — Ты и так меня заслуживаешь, — медленно, почти по слогам проговорил Союз, взвешивая каждое слово. Рейх не ответил. Он вдруг стал с какой-то озабоченностью, присущей только истинно безумным существам, покрывать ступню Союза поцелуями, прижимаясь губами нежно и как-то отчаянно. Он смотрел на Союза из-под растрепанной черной челки своими глазами цвета вишни, а сам Союз все отчетливей понимал — что-то его гложет. Он не может вылечиться сам. Поэтому придется обращаться к тем существам, к которым при других обстоятельствах Союз бы не обратился никогда. Но у него просто не остается другого выхода. Он смотрел с какой-то нереальной серьезностью в чужие вишневые глаза и не мог Рейха остановить. Не мог сделать ничего — просто стоял и смотрел. Все-таки, Рейх ему безумно нравился. Даже такой — невменяемый, сумасшедший с ног до головы, погрязший в своем безумии и в самом Союзе. — Рейх, — наконец, язык начал слушаться его, — Рейх, прекрати. — Почему? — едва слышно прошептали ему в ответ и поцеловали еще раз, сильно прижимаясь вишневыми губами, почти оставляя вишневый засос. Союз вздохнул. — Вставай. Не хочу видеть тебя у своих ног, — Союз наклонился, дернул Рейха наверх за руку, и тонкая кисть в его огромной руке повисла, дернулась. Рейх встал. Сказал: — Это потому что уже насмотрелся? — и оскалился. Болезненно, нагло. Союз чуть не залепил ему пощечину. Кажется, он сам тоже становится невменяемым. — Это потому что ты дурак, — цыкнул Союз почти нежно, — Я позвоню Германии. Договорюсь с Америкой, и Канада тебя осмотрит. Ты не в себе. — А ты? — Рейх улыбнулся улыбкой доброй акулы, которая съест, но не сразу, а по частям. И еще косточку про запас оставит. — А я не в себе настолько, насколько был всегда, — заметил Союз ровно, мысленно вспоминая, куда он дел свой телефон. Он был не очень новой кнопочной модели, но вполне себе работал. — Разве не лучше, когда я такой? Не такой, как раньше? — лицо Рейха посерело, скуксилось, но Союз не обратил на это должного внимания, начиная обходить избу в поиске своего кнопочного кирпича. — Не важно, лучше или нет. Важно, что ты плохо себя чувствуешь, — Союз заглядывал даже в ворох одеял на печке, а Рейх так и стоял посреди избы. И казался там себе совсем не к месту. — Зачем ты это делаешь? — Союз замер. На этот раз Рейх точно не играл и не придуривался. А голос его будто стал выцветшим, снова мертвым, как тогда. — Делаю что? — переспросил Союз, стоя к Рейху спиной и не двигаясь. — Все это. Остаешься со мной, пытаешься вылечить. Да нахрена?! — начало фразы Рейх пробормотал себе под нос практически шепотом, зато конец буквально проорал. Союз не мог найти в себе силы обернуться и заглянуть в ставшими родными вишневые глаза. Потому что знал — они больные. Им нельзя верить. Но иногда так хотелось. Хотелось верить, что Рейх и в самом деле любит его, Союза. Но это было так же невозможно, как если бы Россия трахнулся с Америкой. В общем — нереально. Это просто безумие. Рейха замкнуло на нем, вот и все. Сзади послышался всхлип. Союз медленно обернулся. Там стоял его Рейх и плакал, как какая-нибудь девчонка. «Ну точно свихнулся. Невменяемый», — мелькнуло у Союза в голове. Он улыбнулся. Дошел до Рейха в три широких шага — их избушка была не особенно-то и большой. Обнял. Рейха всегда хотелось обнимать, сколько Союз помнил, с самого знакомства. Только он не мог себе это позволить — слишком уж высока цена. Теперь эту цену будто заплатили за него, дали попользоваться бесплатно, но — ненадолго. Потому что Союз дал себе слово, что вылечит Рейха. — Ну чего ты? Совсем глупый? — зашептал Союз в чужое ухо, начиная целовать чужую болезненно-острую скулу, — Я хочу тебя вылечить, потому что люблю. Рейх слушал недоверчиво, закаменел в руках Союза, замер. — Любишь? Неправда, — выдохнул Рейх тяжело и тихо, — Ты не можешь меня любить. Это бред. — А ты меня разве можешь? Такой, какой был — гордый до пизды и плевать на меня хотевший. Офигевший в край, и никого, кроме себя, ни во что не ставивший. Любящий только себя и своего сына, — Союз заглянул-таки в его глаза. Они были почти черные от расширившегося зрачка, окаймленные спелой вишней, и с по-рейховски длинными ресницами и родинкой под густыми черными бровями. Какие же невыносимо красивые глаза. — Я давно уже не такой, Союз, — сказал Рейх почему-то совсем без своего постоянного сумасшествия, и для Союза это стало настолько неожиданно, что он не нашелся, что ответить. Они помолчали. Близость дурманила, и Союз нехотя отстранился. У них было еще полно дел. — Иди на печку, поспи. Я схожу за дровами, — он на прощание поцеловал Рейха в губы, и уходя, добавил: — Я позвоню Германии. Ему нужно было подумать. Германия взял трубку сразу, почти мгновенно. — Добрый день, папа. Как вы? — голос Германии был привычно спокойным, и отчего-то настолько разительно отличался этим от голоса Рейха, что Союз опешил на пару секунд. — Здравствуй, Германия. Мы нормально. Ты занят? Нужно поговорить на очень личную тему, — Союз топтался неподалеку от их избы, подпирая собою высокую сосну. Сосна-то без Союза может и не упала бы, а вот Союз без сосны — вполне может быть. Германия иногда бывал слишком непредсказуем. — Я не занят, папа. Что-то случилось? — у Германии прорывался немецкий акцент, что значило — он волновался. Неужели что-то уже знал? — Да. То есть, не совсем, — Союз помолчал, собираясь с духом. Германия его не торопил, — У нас нет прогресса. Вообще. Я показывал его Китаю и ВОЗ, они оба твердят, как один, что все пройдет, но я чувствую — нет. — Чего вы хотите, папа? — Германия был напряжен, но явно уже знал, что Союз хочет сделать, и будто бы смирился. — Я хочу показать его Канаде, — выдавил спустя секундное молчание, — Прости, Германия. У меня опускаются руки. Никакого прогресса за несколько месяцев — с моими способностями нонсенс. Понимаешь? — Да. Да, папа, — голос Германии помертвел, — Я… Поговорю с Америкой. — Прости. Я просто ничего не могу сделать, — Союз совсем отчаялся. Только теперь он позволил себе осознать, насколько на самом деле переживает. — Все в порядке, — судя по голосу, с Германией точно не все было в порядке, но Союз ничего на это не сказал. — Приезжай. Заодно Америку проконтролируешь. Что он не сунется сюда — не верю. Координаты скину. И скажи, что он попросит взамен. Я все отдам. — Россию не отдашь, — заметил Германия почти уже ровно. — А Россия мне и не принадлежит, — хохотнул Союз, — Он свой собственный. — Хорошо, папа. До свидания. Я позвоню. Берегите себя, — и Германия сбросил трубку. Союз постоял еще некоторое время, подпирая сосну. Потом вздохнул, пошел за дровами. В избе все еще было холодно, несмотря на то, что наступала весна, обласкивая солнцем лес. Сосны в это время выглядели особенно прекрасно. Но Союза даже они сейчас не радовали. США с Канадой и Германией прибыли в рекордные сроки — через неделю. Союз и не ожидал от Америки меньшего. Они были на внедорожнике. Союз увидел их еще из окна, и сердце замерло тревожно. Уж знание Америки об общей слабости Союза и Германии ничего хорошего не сулило. Рейх замер, только услышав звуки мотора машины. Забрался к себе на печку, будто спрятался. — Тебя просто осмотрит Канада, даже не Америка, — попытался Союз его успокоить, но только больше разнервничался сам. Рейх на печке подозрительно зашуршал и затих. Только красные глаза из темноты светились. Их никто не вышел встречать. Наконец, дверь избы отворилась. Первым вошел, вполне ожидаемо, Америка. Ослепил сияющей наглой улыбкой, оглядел избу, тут же приметив наметаным глазом «убежище». — Хай, Союз. Давно не виделись, — Союз пожал протянутую руку и отдернулся, когда его потянулись обнять — глаза на печке предупреждающе сверкнули. — Век бы тебя не видеть, — буркнул Союз. — Ну-ну. Не преувеличивай, — США добродушно рассмеялся, но никого здесь этот смех не смог бы обмануть — все они знали Америку достаточно близко, чтобы этот смех звучал зловеще. Вслед за Америкой вошел сначала Канада, и только потом — Германия. — Deutschland?! — прозвучало с печки удивленно. Рейх метнулся вихрем и за всего какой-то краткий миг оказался рядом с сыном. — Vater, — голос Германии звучал как-то трогательно и надломленно. Они обнялись. Америка присвистнул, но Союз бросил на него злой взгляд, и он замолк. — Ну здравствуй, Рейхуша, — вместо этого сказал он. Ну конечно, Америка же не может просто промолчать, это совсем не в его «стиле», — А ты похорошел с нашей последней встречи. Америка саркастично улыбнулся, пряча глаза за стеклами темных очков. Помнил ведь гад, как раньше Рейх со всей своей порывистостью, со всем своим гневом реагировал на любые чужие негативные высказывания о своей внешности. Союз хотел было его заткнуть в грубой форме, но… Рейх не удостоил Америку и словом. Только оглядел — даже не презрительно, а как-то по-особому равнодушно, отвернулся обратно к своему Германии и зашептался с ним на своем родном немецком. Оба немца были одного роста и телосложения, имели практически идентичные лица, и даже мимику. Ухоженный опрятный Германия и Рейх в лохмотьях смотрелись вместе, как потерявшие друг друга близнецы. Союзу всегда казалось, что они скорее братья, чем сын и отец — Рейх слишком рано родил, и не особо был готов принять на себя ответственность в виде сына. А уж родительских подчас замашек «у моего сыночки» у него и вовсе не было. — Что с ним? — пробормотал Америка рассеянно на английском. — Как видишь, он тебя перерос, — лаконично заметил Союз. — Да я не про это! — даже за очками было видно, как Америка выпучил в удивлении глаза. — А что тогда? — напрягся Союз. — Не понимаю до конца. У Канады лучше спроси, я плохо чувствую, — Америка как-то весь замялся, и Союз понял — что-то он темнит. — У вас с Канадой разные вектора зрения. Выкладывай, что увидел, — Союз посуровел. Плохое предчувствие уже намертво поселилось в его душе. — Да ничего такого, — отпирался США, но было видно, как он нервничает. — Ну? Быстрее, — Союз обернулся на Германию с Рейхом. Те по-прежнему обнимались и шептались о чем-то своем. — Просто Рейх… Как бы это сказать, — США пожевал губу, — Не сумасшедший, как вы все думаете. Он вполне себе нормальный. — Объясни, — потребовал Союз. США под его взглядом сжался. — Окей-окей! Только не смотри на меня так! Я ни в чем не виноват, — Америка вжал голову в плечи, — Он просто влюблен. Это не сумасшествие, и это не лечится. — Во-первых, что за бред? Никто не становится настолько непохожим на себя, когда влюблен, — заметил Союз. Плохое предчувствие его почти отпустило, — Во-вторых, в меня, что-ли? — Ну а в кого еще-то? — США фыркнул, — Все остальное тебе объяснит Канада. Я не шарю, мне это не интересно. — Угу, — Союз кивнул благодарно. Стало немного спокойней, пусть он не мог поверить в ту чушь, что сказал Америка. Канада осматривал Рейха недолго — всего минут двадцать. Германия нервничал, Союз тоже нервничал, Америка шароебился по избе и раздражающе мельтешил перед глазами. Один только Канада был спокоен. Союз сверлил взглядом каждое его движение, но на это Канада будто и не обращал внимания. Раньше Канада казался Союзу невидимкой, везде следующим только за Америкой, и только потом он понял, что Канада на самом деле такое. От осознания подчас становилось немного жутко — проклятые самой Луной бывают едва ли не раз в тысячу лет. Когда Союз еще был маленьким, и Российская Империя только учил его обращаться со своими способностями, РИ рассказывал, что такие существа обречены на долгую жизнь и вечное в ней несчастье, только если не найдут способ каким-то чудесным образом разрушить проклятье. — С ним все в порядке, — прервал нервную тишину Канада, — Просто надо побольше спать, заниматься спортом и быть на свежем воздухе. — Как все в порядке? — хлопнул глазами Германия. А Рейх сидел, не обращая ровно никакого внимания на чужие слова, будто и не здесь. — Канада, объясни, — попросил Союз ровно, внимательно наблюдая за чужим пустым взглядом. — Он влюблен, — Канада пожал плечами, — Вот и весь секрет. Но при этом не чувствует взаимности. — Это как? Мы же уже кучу времени живем вместе, трахаемся, целуемся там… — Союз опешил. Что значит — не чувствует взаимности?! — Ты черствый сухарь, — сказал Канада спокойно, — А он дурак. — И жили они долго и счастливо, — сладенько пропел Америка. — Живите, как жили. И оставь Рейха уже в покое со своим лечением, Союз, — посоветовал Канада настоятельно, будто ребенка отчитывал, — Всех на уши надо было поставить… Теперь моему брату просто так должен, молодец, — и, заключив таким образом Союза под крышку самобичевания, Канада прописал Союзу лечебный подзатыльник от Германии и вышел из избы — воздухом подышать. — Ну, и что я тебе должен? — обратился Союз к Америке. Он ни о чем не жалел. Лучшим для него было знать, что Рейх в порядке. — Пока ничего. Потом, через несколько лет напомню. Я же не демон какой, прямо сейчас отрывать голубков друг от друга, — в противовес своим словам, США плотоядно улыбнулся и вышел из избы вслед за Канадой. В избе установилась тишина. — Ты злишься, Германия? — настороженно спросил Союз. — Нисколько, папа, — Германия улыбнулся, — Но я, пожалуй, тоже вас оставлю. Германия вышел, хлопнула дверь. Теперь тишина в избе стала мертвой. Союз и Рейх были на разных концах комнаты — Рейх сидел на лавке у печки, Союз стоял у двери. Смотрели друг на друга, но — ни слова. А что было говорить? Что нужно было говорить? И не поздно ли уже? — Рейх, — начал нерешительно Союз, — Почему ты не веришь, что я люблю тебя? — А должен? — донеслось до Союза хриплым шепотом. — Я искал тебя, — заметил Союз, как ему показалось, весьма рационально. Толька начерта Рейху рациональность? Ему сердце нужно, а не мозг. — Из-за Германии, — возразил Рейх тихо, опуская взгляд. Теперь его лицо скрывали черные волосы. — Я живу с тобой. — Из-за чувства долга, — Рейх, казалось, еле дышал, но Союз боялся к нему подойти — мало ли что вытворит с собой. Сердце сковывал страх. — Я люблю тебя просто так, — совсем отчаялся Союз. — Ложь. — Но почему?! — Союз взорвался, — Почему я не могу любить тебя?! Объясни же! — А почему ты сам уверен, что любишь меня? — Потому что я волнуюсь за тебя больше, чем за себя. — Ты за себя и так никогда не волновался. — А за тебя волнуюсь почему? Они оба замолкли. Союз вздохнул и сделал шаг вперед.

***

На печке было тепло, и Союз долго бы еще не проснулся, но у него зазвонил телефон, так некстати оставленный накануне под подушкой. Рейх под боком недовольно замычал и спрятался в одеяле, прижимаясь к Союзу сильнее. Союз обнял его одной рукой, а другой нашарил неприятно пищащий телефон. Он даже не посмотрел, кто звонит, перед тем, как взять трубку. — Да? — Бать, привет. Тут такое дело… Я трахнулся с Америкой. — Ты, блядь, что?!