В целом, неплохо

вс>Выходным утром хочется подольше нежиться в кровати, в полудрёме переживая последние минуты сна, потягиваться, стараясь двигать каждой мышцей, чтобы перестала затекать, обниматься. Затем неспешно встать с кровати, с парой лёгких поцелуев разойтись по ванне и кухне; чтобы один умывался, другой — ставил кофе, напевая себе под нос какой-то мотив и смотря в окно. Потом позавтракать и думать, чем заняться в течение дня.       Но никто, в целом, не прочь добавить пунктик «минет» между объятиями и поднятием тяжёлого тела с постели. И Вильгельм этот пунктик активно выполняет.       Не сказать, что, засыпая ночью, Волжский прям мечтал, проснувшись от силы минут двадцать назад, запрокидывать голову и постанывать от того, «как хорошо Виленька сосёт», но он и не отрицал приятности этого действия. Засыпать удавалось слабо: не то от летней духоты, не то от собственных размышлений, поедающих с каждой минутой всё больше, а потому отвлечься на мысли об удовольствии было приятной альтернативой, в конечном итоге также, как и сон, — сведённой к неге.       Языком Калининград по члену ведёт плавно, нарочно растягивая столь пьянящий жест, и с до одури пошлым причмокиванием накрывает головку губами, будто смакуя. Гриша неровно выдыхает, сжимая пальцы на хлопковой простыни. Она аж хрустит от такого, едва ли не трескаясь. Вильгельм это видит и елейно лыбу давит, вбирая плоть наполовину и снова отстраняясь, проводя пальцами по чужому стояку.       Зрительный контакт — как обязательная галочка во время секса — нежный-нежный. Смотрит Вильгельм будто влюблённо, совсем невинно и наивно. Но чёрт Гришу дёрнул посмотреть ниже: как Твангсте игриво опускается ртом на член заставляет только сильнее вздохнуть, снова закатив глаза, а не пуститься в грёзы и планы.       Волгоград стереотипам не особо верит, но может сказать одно: именно этот чёртов немец полностью соответствует образу «страстный, горячий, и сосёт под Rammstein». Шумные соседи с «Morgenstern» на весь дом показались бы комичными, если бы привлекали внимание больше, чем причмокивание Вильгельма, принимающего почти на всю длину. Гриша всегда себе примечал, что соседи пусть и шумные, но вкус у них в музыке неплохой.       Не сдержав руки, Гриша кладёт ладонь на блондинистый затылок, насаживая сильнее. Калининград едва ли давится! Только вбирает глубже, чуть заметно касаясь зубами члена, да смачивает полость слюной, уменьшая трение. Волжский дышит шумно от его действий, зарывается пальцами в волосы, запутанные после сна, и ещё сильнее взъерошивает. А с губ срывается аккуратное «Виля», которое и блондину голову кружит.       «Виля», вообще, такое универсальное прозвище. Его бы и перед сном шептать на чужое ухо, заправляя прядки, им бы и звать через всю квартиру, когда нужна помощь с тяжёлой коробкой, его бы кричать у аэропорта, быстро подбегая и вцепляясь с объятиями от долгожданной встречи. Его бы стонать в подходящей неге.       Калининград не то чтобы "за" уменьшительно-ласкательные от своего имени. Но когда это сокращение звучит от Гриши, да ещё и так нежно, что заставляет бабочек в животе летать пуще и пуще, а сердце биться чаще, — называй его так, Гришенька, сколько угодно, хоть всю жизнь. А жизнь долгая, иногда очень неприятная. Но не сейчас.       Сейчас Вильгельм чувствует любящие, не специально давящие, касания до затылка и собственное имя, произнесённое в унисон крайнему басу на фоне. Удовольствие от такого вида — очень личное, и Вильгельм, честно, рад, что предоставленное только ему.       Он вынимает член изо рта, но Гриша едва ли способен это заметить: перед глазами пелена подступающего оргазма, а в ушах эхом разносится пульс, отбивающий такт явно быстрее любой из существующих песен. Твангсте наконец удаётся разглядеть его раскрасневшиеся щёки и глаза, закатывающиеся в удовольствии.       Пару размашистых движений рукой, и Вильгельм чувствует, как обмякает плоть в руке и тёплую жидкость, стекающую с ладони. Чужой стон отдаёт лёгким звоном в мозг.       Вильгельм кладёт чистую руку на грудь Волгограду, ощущая, как та вздымается почти каждую секунду, лишь через мгновения начиная успокаиваться. Наблюдать, как Гриша приходит в себя так любопытно. Он чуть жмурится, его мурашками всего покрывает. Но одно Вильгельм замечает почти всегда: Гриша первым делом смотрит в глаза. Это так завораживает и пробивает на улыбку.       Но Калининград не был бы собой, игриво такой контакт сдерживая. Он показательно слизывает сперму с большого пальца, наклоняясь к Волжскому, глаза-в-глаза. Тот едва возмущается, но губами льнёт, сминает в поцелуе напористо, всё ещё не восстановив дыхание. Вильгельм отвечает и мычит что-то невнятное. Гриша прижимает к себе.       Разрывать прикосновения не хочется, но очень уж приходится: тело и правда затекло. Да и вставать, по идее, надо, и так нежности затянули.       В душ пойдут вместе, а про кофе забудут. Остаток дня будут оттирать плиту.