Спокойная водная гладь

      Мне тяжело смотреть на воду… Многих пугают моря с их непредсказуемыми штормами, которые так и норовят потопить корабль, утянув его, вместе с экипажем, на самое дно, где его уже никто и никогда не найдёт, и лишь тёмные глубины океана будут знать, кто похоронен на его дне. Но нет. Моря не пугают меня. Не пугают огромные волны, цунами. Наоборот. Мне тяжело смотреть на спокойную гладь, поблёскивающую серебром в лунном свете. Раньше такой вид показался бы мне умиротворяющим, но сейчас… Сейчас меня охватывает ужас, когда я смотрю на воду, которая лишь слегка идёт волнами от слабого ветерка. Прошло около месяца, а мне до сих пор до тошноты больно вспоминать, что произошло тогда. В том лесу. Сейчас мы едем к Берлину, там дела скоро будут совсем плохи, нужны любые силы. Вот-вот враги подойдут к городу… Но сейчас не об этом. Хоть грузовик сильно трясёт, а на каждой кочке я чуть ли не макушкой достаю до натянутого на прутья брезента, я напишу. Я напишу всё, что происходило. Я не могу больше держать это всё в себе. Кое-как я умудрился раздобыть немного бумаги и ручку. Ехать нам ещё далеко. Я успею.       Это был март сорок пятого. Тринадцатое число. Нас везли к остальному отряду, но все пути были перекрыты, нужно было идти пешком через лес. Тогда мы ещё не знали, что за ужас нас ждёт. Наш отряд состоял из нашего же класса, лишь Адалрик ушёл к другим ребятам, их староста совсем недавно погиб от заражения крови или чего-то вроде того. Командование над нами взял Панкрац. Была уже поздняя ночь, не видно ни зги, но нужно было идти.       Как бы тихо мы не старались идти, ветки предательски хрустели под ногами. Казалось, будто теперь весь лес слышит нас, будто каждый обитатель этого чёртового леса обратил свой хищный взгляд на нас, выслеживая, кого бы первым затянуть в непроглядную тьму. Но уж лучше бы на нас напал какой-нибудь волк или кабан, честное слово! Они. Это были они. Мы тогда в панике и не поняли, чьи именно войска это были. Советские, американские или вовсе английские. Нам было не до этого. Мы услышали голоса и речь не на нашем родном языке. Этого вполне хватило, чтобы заставить нас уставиться в сторону, откуда доносился звук. Словно зайцы, услышавшие лисицу, мы смотрели в тьму, пока не увидели там свет фонаря, который светил прямо на нас. Они сразу же бросились в нашу сторону. Мы услышали, как они снимают оружие с предохранителя. Нужно было открывать огонь. Но мы вместо этого кинулись бежать. Ветки хлестали по лицу, корни деревьев будто нарочно появлялись прямо перед ногами. Но мы бежали. Как зверь бежит от охотничьей собаки, так и мы бежали от них. В итоге, мы потеряли одного. Астор Мюллер. Мальчишка лет шестнадцати и наш товарищ. Но тогда нам было не до этого. Побежали бы спасать — сами бы остались лежать со свинцом во лбу. Панкрацу даже команд отдавать не пришлось, он молча вёл нас. Единственное, что тогда волновало меня — Эрик. Мой сводный брат. Но он был рядом, вцепившись в мой рукав.       Спустя около минуты бега мы наконец остановились, пытаясь отдышаться. Но расслабляться было рано. Среди кустов мы вновь увидели свет. Свет от костра. Видимо, мы дали кругу и выбежали прямо к их лагерю. Страх сковал нас. Мы и с места сдвинуться не могли. Ужасней всего было то, что мы увидели дальше. Там был Астор. Под одобрительные возгласы и угрозы, его поставили на крышу грузовика, который, видимо, привозил им продовольствие и боеприпасы. Внутри зарождалось нехорошее предчувствие, которое лишь усилилось, когда мы заметили в руках одного из них верёвку. Я уже начал понимать, что сейчас произойдёт, потому поспешил аккуратно прикрыть брату глаза рукой, но он лишь отстранил мою ладонь. Верёвку они накинули на ветку, а другой конец, который уже был завязан в виде петли, надели Мюллеру на шею. У Астора были связаны ноги вместе с руками, его трясло… По щекам, как мне показалось, стекали слёзы, а сам он тихо лепетал себе что-то под нос. Видимо, умолял отпустить его. Но его никто не понимал и не хотел понимать… Слегка затянув верёвку на его шее, они слезли с грузовика, и один из них сел за руль. Загудел мотор, плечи Астора дрогнули, а потом… А потом машина резко тронулась, оставив Мюллера без опоры под ногами. У меня самого ноги будто отказали, а сердце упало куда-то вниз. Но я не мог отвести взгляда… Мюллер начал дёргаться, обычно, кажется, это называют танцем висельника, или же паддингтонская пляска. Тело неестественно и резко дёргается, пытаясь избавиться от источника удушения… Ужасающее зрелище. Но вскоре тело Астора безвольно повисло. У меня начинала кружиться голова. Видимо, не у одного меня. Кто-то из наших оступился и ветка под его ногой хрустнула, вновь привлекая их внимание. Вновь голоса и быстрые шаги в нашу сторону. Тут с нас всех будто оковы спали и мы могли двигаться. Не долго думая, рванули вглубь леса. На этот раз вновь бежали за Криегром, но он уже не выглядел таким уверенным. Если минут двадцать назад Панкрац походил на матёрого лиса, который знает каждую тропку и способен ловко уйти от охотника, то сейчас он и сам стал запуганным кроликом, который бежит, петляя между деревьев, будто пытаясь запутать преследователя. Нам ничего не остаётся, как следовать за ним. Над головой уже слышен свист пуль. Чувство, будто они пытаются лишь припугнуть нас или же просто играются, как кошка с мышкой перед тем, как задушить, плотно сжав зубы на тонкой шее, перекусывая позвоночник. Эрик, благо, всё ещё рядом, так же цепляется за мой рукав. Сердце бьётся, как бешеное, гулом отдаваясь в висках. Вдруг видим просвет, видимо, наткнулись на обрыв, а потом уже слышим Кригера: — В воду, быстро!       Он на мгновение поворачивается к нам, а затем прыгает вниз. Мы, даже не думая, следуем его примеру. Холодная вода сразу же попадает в нос, уши… Она настолько ледяная, что у меня, кажется, начинает сводить ноги. Но всплывать раньше времени нельзя, ведь мы вновь слышим выстрелы. Стреляют уже наверняка, надеясь, что подстрелят нас хотя бы в воде и мы пойдём ко дну сами. Слышим их голоса, сквозь толщу воды, но слышим. Они кричат, ругаются, наверное, проклинают нас. Но вскоре всё стихает, и мы по одному выныриваем. Сделать это тяжело. Намокшая одежда и оружие тянут на дно, но сбрасывать их тоже нельзя. Я сразу же начинаю вертеть головой, пытаясь найти брата, но внутри меня всё вновь обрушивается, когда я понимаю, что его рядом нет. Луна светит ярко, и вдруг я замечаю кровавое пятно на водной глади, которое становиться всё больше и больше. Подстрелили. Недолго думая, я вновь ныряю, в надежде, что Эрик ещё не опустился на дно, и я смогу его достать… Да! Вот его рука! Сразу же хватаюсь за рукав шинели, прям как он совсем недавно хватался за меня. Но вот меня на поверхность резким движением, крепко держа за воротник, вытаскивает Кригер. Его хват я узнаю из тысячи. Но Эрика я не отпускаю, прижимая к себе и стараясь держать его голову на поверхности, чтобы он не нахлебался воды. Сам я чуть ли не ко дну иду. Но нельзя. Нельзя отпускать. И только сейчас я услышал раздражённый голос Панкраца, который еле сдерживался, чтобы не начать кричать. Но кричать нельзя. Они могут услышать и вернуться… — Придурок, отпусти его! — восклицает Кригер, пытаясь не дать утопнуть уже мне. — Не могу! Нельзя! — глотая ещё больше воды, отвечаю я, пытаясь вырваться из хватки Панкраца. Но она слишком сильная, не могу… Но и бросить брата я тоже не могу! Я ничего толком не вижу из-за слёз и воды, попадающей в глаза. — Нам его уже не спасти, Эрвин! — он дёргает меня за ворот, словно пытаясь привести в чувства. Бессмысленно. Тогда я был неспособен мыслить рационально. Мой брат на грани смерти, как я могу мыслить иначе, Кригер?! — Я не могу его бросить, Панкрац! — из последних сил кричу я. Мы оба бессмысленно барахтаемся в воде, пытаясь не уйти на дно. Эрик уже давно потерял сознание и даже не слышит нас, не может возразить, плакать или кричать от боли. Оно же, думаю, и к лучшему. Я не могу слышать его голос, который бы окончательно бы заставил меня слететь с катушек и до последнего пытаться спасти то, что уже и спасти нельзя. — Ты нихуя не понимаешь, идиот! — и вот я заметил, что Панкрац сам на грани от безумства. У него тоже красные от слёз глаза, он тоже в отчаянии… Это видно невооружённым глазом. Ему тоже не хочется отпускать Эрика. Но он, в отличии от меня, смог мыслить здраво. Его разум не затуманило горе и отчаяние. Представляю, как ему тогда было тяжело… Нужно удерживать на плаву двух человек, стараться не поддаваться панике, да ещё и говорить здравые вещи. — Он умрёт быстрее, чем мы дойдём до наших! Он уже без сознания. Ты думаешь, мне хочется его тут бросить? Нет! Я тоже этого не хочу! Но если ты сейчас продолжишь дёргаться, ты и сам потонешь, и его утопишь.       Я молча смотрю в лицо Кригера. Всхлипываю, но тут же лёгкие наполняются водой. — Подумай хоть раз о себе! Нам его не спасти. Отпусти…       В тот момент мне показалось, что я сам вот-вот потеряю сознание, но холодная вода, плеснувшая мне в лицо, освежила мысли. Панкрац прав. Нужно отпустить, либо зря потратить силы на попытки спасти Эрика… Но даже осознав это, я не могу! Я не могу вот так вот взять и отпустить того, кто, даже будучи не родным, стал ближе, чем кто-либо другой. Руки не слушаются мозга и лишь сильнее прижимают брата к груди. — Эрвин, давай… — Панкрац говорит уже спокойнее и тише, будто пытаясь мне что-то внушить. Точнее, так оно и было. И у него получилось. Я до крови прикусываю нижнюю губу и, еле сдерживая крик, отпускаю. Отпускаю самого близкого человека, который сразу же скрывается в водной пучине.

***

      Уже на берегу я долго смотрю на воду. Меня трясёт из-за холода и из-за осознания того, что я только что сделал. Я собственноручно оставил брата умирать… Ведь он ещё дышал, по крайней мере, мне так казалось. Может, мне и правда это причудилось. Но лишь одна мысль о том, что Эрика ещё можно было спасти, заставляет меня тихо скулить, сжимаясь и вырывая волосы с головы. Это невыносимо. Невыносимо больно. Я не уберёг его. Не спас. Я обещал матери с отцом приглядеть за ним, обещал вернуть домой в целости и сохранности, но теперь его тело останется на дне этой чёртовой реки! И всё из-за меня! Я ведь всё это время был хорошим старшим братом. Эрик всегда был под мои присмотром, под моей защитой, я всегда следил, чтобы он поел, чтобы вовремя лёг спать, но тогда… Тогда я впервые осёкся и это стоило мне брата. Неужели мы бы и правда не довели его до лагеря? Неужели бы он и правда умер по пути? От одних эти мыслей мозг вскипает. Но ещё хуже становится, когда я закрываю глаза. Стоит лишь на мгновение их прикрыть, как я вижу Эрика. Его рыжие волосы, аккуратно уложенные, миловидное лицо, усыпанное веснушками… Зелёные глаза, в которые хотелось смотреть вечно. Его взгляд был таким детским, даже в такое время, наивным, но с хитрой искоркой. Даже голос. Я даже слышу его голос. Звонкий и беззаботный, который был так мне мил. Даже когда он кричал, я не затыкал уши, даже тогда он был для меня самым милым существом. Но сейчас, по ночам, я закрываю уши ладонями, подушкой… Чем угодно, лишь бы перестать слышать его. Слишком это невыносимо.       Пару раз он мне даже снился. Эрик стоял передо мной, весь мокрый. И он говорил со мной. Говорил, что в его смерти виноват я, что я недостаточно старался. А я даже не мог никак ответить. Как только я пытался открыть рот и сказать что-нибудь, как начинал захлёбываться, а самого меня будто что-то утягивало на дно реки, и образ брата постепенно становился менее чётким, а потом и вовсе пропадал, когда спиной я касался песка. Я тонул, но не мог и пошевелиться, будто руки и ноги у меня связанны. И мне оставалось только лежать на дне и смотреть сквозь воду на луну, лучи которой не могли пробить толщу воды, из-за чего вокруг меня была сплошная темнота. В конце каждого такого сна я захлёбывался, глаза мои медленно закрывались и… Тишина. Давящая на уши тишина, которая бывает только перед тем, как снаряд разорвётся в непосредственной близости рядом с тобой. А потом я просыпался. Весь в холодном поту и трясущийся, как загнанный в угол кролик. Я стал совсем дурно спать.       Иногда мне казалось, что я люблю его больше, чем брата. Намного больше… Мы могли позволить себе обниматься, невинно целовать друг друга в висок. Братья себя так не ведут, это точно. Но сейчас это не важно. Сейчас уже рядом нет его. Никто не кладёт мне голову на плечо, вскоре начиная тихо сопеть. Никто не придёт ко мне, с просьбой о помощи. Мне больше не о ком заботиться. В этот момент я понимаю, что смыслом моей жизнь был Эрик. Да, я любил читать и коллекционировать ножи, но я был готов отказаться от всех своих лучших экземпляров, лишь бы брат был счастлив. Пожалуй, Отто был прав, когда говорил, что у меня из-за этого нет личного времени. Но мне нравилось приглядывать за братом, хоть нередко приходилось отказываться от своих планов. Его улыбка, смех… Всё это было куда важнее, чем сходить погонять мяч с одноклассниками. А сейчас я и не знал, что мне делать. Будто на дно вместе с Эриком ушла частичка меня. У меня больше не было смысла жить. Я ужасный брат…       Ещё я не знаю, как скажу об этом родителям, когда вернусь домой. Мама так волновалась, когда нас забирали добровольцами. Да и папа тоже. — Эрвин, прошу, пригляди за Эриком… Ты сам знаешь, что за ним нужен глаз да глаз. — Да, мам… Я знаю. Не переживай, я верну его в целости и сохранности, обещаю.       Как я теперь буду смотреть им в глаза? Я не смог сдержать слова, не выполнил обещания… А они ждут. Ждут обоих, но Эрик куда важнее. Для меня уж точно. Пусть уж лучше оба сына не вернуться домой, чем только один.       Эта мысль посещала мою голову не один раз. Ночью, когда я вновь не мог уснуть, во время обеда, во время свободного времени… Казалось, что выход был один — суицид. Но я не мог. Не мог опозорить семью. «Самоубийцы — не герои, не истинные арийцы. Такие недостойны похорон со всеми почестями. Они недостойны даже доброго упоминания о них!» — так нам ответили, когда мы возмутились тому, что Винфрида даже не похоронили по-человечески. И так же скажут обо мне, если я застрелюсь. Да и это будет ударом для родителей. Уж лучше умереть в их глазах героем, чем вот так, как собака.       Но в тоже время, у меня такое чувство, будто я должен что-то закончить. Будто должен отомстить за брата… Звучит глупо, ведь вряд ли я ещё когда-либо встречу их. Но это чувство не оставляло меня. Не один же я виноват в смерти брата. Виноваты они и… Мы. Это осознание пришло ко мне одной ночью. Это мы начали эту войну, это наш фюрер распорядился тем, чтобы таких, как мы, тоже отправляли на фронт. А война беспощадна и ей всё равно, кто перед ней. Тот, кто убивал, не задумываясь, или ребёнок. Такой, как Астор, как мой брат… Они ведь ничего не сделали! Они просто жили и хотели жить. Хотели любить и быть любимыми. Хотели радоваться погоде. Но даже этого мы все были лишены. Простой расходный материал, который легко заменить на такой же. Бездушно и не задумываясь ни на долю секунды о том, какая была у нас жизнь, какие были мечты, цели, какими были сами мы. Если бы не война, мы бы с Эриком сейчас были дома. Всё было бы спокойно. Эрик был бы жив. Мне тяжело смотреть на воду…