Костер

В конце апреля Анку всегда охватывало какое-то странное ощущение. Какое-то возбуждение, то ли радостное, то ли тревожное. Словно знала Анка, что ее ждут перемены — да не знала, к добру или к злу они будут. Всегда так было, сколько она себя помнила. Когда Анке было двенадцать, она попыталась рассказать об этом родителям. Отец перебил ее на полуслове, залепил оплеуху, толкнул в комнату и захлопнул дверь. Это было неожиданно. Отец и прежде частенько злился на Анку — за ее рыжие волосы да зелёные глаза, за то, что могла она забыть про работу, перебирая полевые цветы да травы, за привычку подбирать слова, чтобы складно звучали, и повторять их нараспев — негромко, вполголоса, словно самой себе. Но чтобы ни за что тумаком наградить — такого ещё не было. Потом Анка слышала через стену, как отец кричал на мать:  — Это все твоя бабка-ведьма! — Я-то чем виновата? — отвечала мать. С тех пор Анка никогда не разговаривала с родителями об этом. А с отцом и вовсе ни о чем не разговаривала. Да и о чем? У отца все разговоры — о делах, о деньгах, о скотине да курах… А ей бы узнать, зачем так рано распускаются «барашки» вербы, правда ли, что плакун-трава защищает от пожара, почему в августе с ночного неба сыпятся на землю звёзды… Анка молчала. Только чутко прислушивалась к чужим разговорам. Про материну бабку, которую вся деревня ведьмой считала. Про травы, и звёзды, и костры на весеннем лугу. И все так же что-то тревожило ее в конце апреля, что-то сжимало сердце и дурманило голову. И все острее Анка понимала, что чужая она здесь. Понимала, что однажды она уйдет отсюда. Даже слова потихоньку подбирала, шептала про себя, когда никто не слышит: — Я когда-нибудь, может, брошу всё — И пойду себе, просто так пойду, По бескрайнему полю вольному… Поле за деревней бескрайним и не было вовсе, за ним темнел лес, а там и соседняя деревня… Но почему-то Анке именно такие слова в голову приходили. Время шло. Незаметно выросла Анка, ей исполнилось шестнадцать. И отец, оглядывая ее с удовольствием, с гордостью, словно породистую кобылу, все чаще рассуждал вслух, за кого бы ее стоило выдать замуж… И она, кажется, уже готова была смириться. А что поделать? Жизнь такая, все так живут. Прабабка-ведьма, и та замуж вышла в итоге… А потом подошёл к концу апрель. Прежнее беспокойство охватило ее с невиданной силой. Ночью, едва родители уснули, Анка вылезла в окно и пошла, сама не зная куда. Яркая луна светилась на черном бархатном небе. Ветер гладил Анкины косы, обнимал за плечи. Шептались о чем-то кроны деревьев. В голове у Анки сами собой складывались слова: — Задумывая чёрные дела На небе ухмыляется Луна… Поле сменилось лесом. Анка знала, что тут днем-то нелегко пройти — а тут она шла в темноте, легко, как по столбовой дороге. Словно деревья сами перед ней расступались. Показалось ей это — или правда сквозь шелест листьев послышалась музыка? Анка ускорила шаг. Потом деревья расступились, и она увидела костер. И людей вокруг костра. И услышала голоса, и смех, и звуки скрипки, и песню. — Скрипка поёт, скрипка поет В лунную ночь. Встань в хоровод, встань в хоровод В майскую ночь! Анка кинулась бежать, словно боялась, что костер и люди перед ним могут исчезнуть. С разбегу врезалась в веселую толпу, чуть не споткнулась. Кто-то помог ей устоять на ногах, кто-то взял за руку, кто-то улыбнулся открыто и радостно: — Здравствуй, сестра! И Анке вдруг стало легко и хорошо на душе, словно разом забылось все прошлое. Словно и не было постоянной брани отца, и хмурого лица матери, и злого шёпота в спину: — У, ведьмовское отродье! Она не заметила, как оказалась в кругу, как ее подхватили под руки, закружили в танце. Кругом были добрые улыбки, приветливые взгляды, веселые голоса. Луна склонялась низко-низко, тоже как будто улыбалась. И к самому небу взлетала песня: — Скрипка поет, пламя зовёт, Беды уносит прочь. Встань в хоровод, встань в хоровод В лунную майскую ночь!