ожог от чайника и кусочек сердца, похожий на уголёк.

— жизнь бессмысленна и полна лжи, darling. мы слишком проницательны, чтобы довольствоваться массовыми наркотиками.

эрих мария ремарк

ты моя жемчужная нежность.

украденная кола, упаковка винстона и гора конечностей, переплетающихся в огромный узел. сердце трепетало и бешено билось, будучи готовым выскочить из груди. особенно остро это чувствовал рики. пока другие утопали в эмоциях и ощущениях, рики утопал в чувствах. почему-то грудную клетку сдавливало из-за одного человека, дыхание перехватывало, а в лёгких заканчивался кислород. без него в организме отмирали клетки, в том числе и нервные. а может и любовные, от слишком высокого напряжения они прекращали свою работу. прямо как механизм, подобный счётчику гейгера. после этого рики делал новый вдох и вновь задыхался. вновь и вновь, вновь и вновь, он делал это каждый раз, приближаясь всё ближе к своей погибели в виде смерти от кислородного голодания. или сердечной недостаточности, которая выражалась в нехватке любви от человека, схватившего это самое хрупкое сердце голыми руками, даже не подозревая на самом деле, вовсе не специально. сердце болело так сильно, будто его сдавливало сразу четыре ладони, кажется, сону был двулик. ещё рики распирало от чувств, которые сочились отовсюду. он был пропитан ими насквозь, насквозь было пробито и его сердце. кровь не хлестала, но медленно, капля за каплей, вытекала наружу смесь из крыльев бабочек и шоколадной пасты. легче было умереть от истощения и любви, чем добиться ответных чувств. легче было задохнуться от крыла бабочки, застрявшей в дыхательных путях. легче было умереть из-за липкой сладости, заполнившей альвеолы. «я живу, пока твои чувства живы во мне» самая наглая ложь, которую можно было повесить на уши рики. но он безмолвно верил всем сердцем в их правдивость и не прекращал любить, надеясь, что сону и правда пускает эти чувства внутрь. даже если в итоге это погубит его самого. он считал истинные мысли и интуицию за рой навязчивых пчёл, который стоит отогнать подальше от своей головы. чувства оказались сильнее здравых мыслей. даже если судьба наделила рики хорошей интуицией, то в отношении сону он был совершенно слеп. а ещё глух и нем. в его голове прекращали крутиться шестерёнки, когда он оказывался в одной параллели с ним. будто сердце сдавливали сильнее, и мозжечок переставал функционировать. стоял август. дождливый ранним утром, солнечный поздним вечером, жаркий днём и ледяной глубокой ночью. звёзды светили совершенно по-другому, будто немного ближе и ярче. луна только помогала им в этом, поддерживая такое чистое сияние. утром неизменно пахло мокрой травой и остатками прохладной ночи, а вечером можно было задохнуться от пыли в свете закатного солнца. рики шатало примерно также, как и температуру на градуснике в течение одного дня. отчего-то в августе хотелось начать жить, но пока что у рики получалось только гаснуть. а тушить пожар чувств совсем не было желания, хоть и выжигал он всё на своём пути. последний месяц лета всегда был чем-то сокровенным для каждого, он будто разделял жизнь на «до» и «после». весна и лето казались расцветом сил и самым лучшим временем, в которое зарождались и благоухали чувства, лёгкие сводило от запахов цветов, пыли и солнца, а смех и крики звучали слишком ярко и часто. август был чертой. после ты чувствовал, что какая-то частичка внутри души умерла, кусочек сердца откололся и остался где-то на набережной или в зелёной траве цветным стёклышком. осколком. чонвон, например, хранил все эти цветные осколки в коробке где-то в подсознании, а зимними долгими вечерами примерял их к рубцам на сердце. рики хотел бы сделать также, да только от воспоминаний становилось больнее, а не лучше. но в конце концов никому не хотелось, чтобы кусочек их сердца откололся с завершением августа. будто тонкая нить отсекает часть твоей души. поначалу незаметно, но в каком-нибудь ноябре боль будет невозможно стерпеть. ничего не проходит бесследно. и невозможно было понять, в какой момент август переклинит войти в сентябрь, это никогда не бывало слишком плавно. все затаили дыхание и ждали. украденная кола, упаковка винстона и гора конечностей, переплетающихся в огромный узел. сону лежал на руке рики и тихо смеялся с какой-то шутки, брошенной в этой куче из скейтов, серёжек, зажигалок, браслетов, мармелада, первого алкоголя и виниловых пластинок. каждый из них таил в себе целый кладезь различных безделушек. в кровеносных сосудах текла жажда жизни, в закаулках души хранилось то, что было каждому по-своему дорого. что-то, сокровенное для них, показалось бы другим мелочью, но не им. только не тогда, когда время безбожно уносится куда-то дальше, не останавливаясь, а за их плечами уже с два десятка августов. слишком страшно думать о том, что эти безделушки действительно станут таковыми в ближайшие пару лет, месяцев, недель, дней или часов. тогда душный сентябрь погубит всех, а не только рики, и даже его чувства не спасут кого бы то ни было. они не спасут ни скейтов, ни серёжек, ни виниловых пластинок, ничего. когда то, что было тебе важным, перестаёт быть таковым, то в первое время ты чувствуешь лишь пустоту внутри себя. и невозможно ничего спасти. рики казалось, что каждый из них рано или поздно переживёт смерть от пустоты внутри души, хотя как правило антогонисты (которые определённо были в этой куче из жвачек, резинок, заколок и смеха) в жизни не умирают, а довольствуются вечным августом, который перетекает в мёрзлый январь лишь тогда, когда все по-настоящему заслуженные сроки их жизни давно подойдут к концу. проказы судьбы. самые искренние погибают первыми от сильных чувств и хрупких сердец, которые они не умеют защищать должным образом. они лежали под каким-то деревом недалеко от солнечного парка, вновь сбегая из дома, чтобы покататься на скейте. сонхун жаловался на палящее солнце, хисын ругался на чонвона, который опять разбил коленки, падая на асфальт, джейк рассказывал что-то про побег из магазина с сигаретами и колой, а сону смеялся, не переставая трогать пирсинг брови, сделанный недавно сонхуном. рики пытался не смотреть лишь на него и его руки, увешанные браслетами, но выходило плохо. как всегда он становился слеп, находясь в одной параллели с двуликим сону, разрывающим его сердце. опять перехватывало дыхание, опять хотелось закрыть глаза и не открыть их больше, только бы не понимать вновь, что ты не видишь ничего из-за собственной слабости, а не из-за реальной слепоты. — оно же ещё не зажило, поменьше трогай, пожалуйста, — рики тепло улыбнулся, посылая солнечные лучи прямо сону. пусть их в душе осталось совсем немного, он хранил каждый лишь для него одного. где-то в куче тел, валяющихся на траве, усмехнулся сонхун. где-то под сердцем кольнуло у рики. — мне почти не больно, — сону улыбнулся и всё же перестал нащупывать железку где-то на своём лице, начав крутить браслет на своём запястье. — ты так переживаешь за меня, ник, сонхун даже ревнует. а рики было очень больно, пусть даже он не говорил об этом вслух. кто-то смеётся, а сердце рики обливается кровью и обломками крыльев бабочек, потому что сонхун, в отличии от него, имел полное право на чувства сону. такие желанные и недоступные для него самого. потому что сону любил сонхуна, а сонхун любил сону. и в этой линии для рики совсем не было места. одновременно сердце трескается из-за этого противного ник, которым он не был. какое-то приевшееся другим прозвище, какой-то другой человек. ник — ядовитый плющ, выросший где-то в сердце, случайная ошибка и злокачественная опухоль, от которой не было возможности избавиться. не нишимура рики. кто-то другой, появившийся внезапно в слишком быстром беге времени. где-то между прошлыми доавгустовскими днями. он красит волосы в яркие цвета, ровняет их ножницами, пьяным в усмерть, ломает скейты, разбивает свои коленки, курит в скейт-парке и пьёт украденную колу без сахара. не задыхается от чувств к сону, но умирает вместе с рики от этого просто потому, что является частью его. это он вписывается в нынешний август, полный смеха, криков, ярких звёзд и тёплых утренних дождей. это не его сердце крошится день за днём, не превращается в пепел, который однажды попросту сметёт ветром, случайно заглянувшим на угасающий огонёк. просто потому что рики не смог потушить пожар своих чувств. возможно, если бы сону знал рики по-настоящему, то смог бы что-то почувствовать в ответ, а не лгать в глаза тому, чье сердце взял в клешни. в его видении у рики были разбитые коленки и яркие волосы, а не поломанная жизнь и кровоточащее сердце. всё имеет какое-то предназначение и заданную программу с выводом результата. и какой всё-таки был смысл в том, что они днями напролёт разъежали по солнечному парку? какой был смысл лежать бок о бок, если никто не замечал размазанных чувств рики. солнце собиралось садиться, а кучка подростков не собиралась расходиться по домам этим вечером или ночью. будто всё волшебство этого дня рассеется, если кто-то из них уйдёт. самая волшебная августовская ночь в этом году, который мчался на скоростном поезде дальше и дальше. половина украденной упаковки винстона разошлась, колы не осталось, а скейты успели заскучать, валяясь где-то в отдалении от них. будто всё насущное было забыто, пока они лежали под этим деревом, прячась от палящего солнца. будто что-то начало покрываться пылью от бездействия. — слушайте, — первым опомнился чонвон. никто даже не удивился этому, всё происходило в порядке вещей. — уже часов семь, да? — часов семь, — сонхун подтвердил, перебирая пряди тёмных волос сону. и когда только он успел перебраться так близко? — мне кажется, ближе к восьми, — рики взглянул на солнце, которое слишком медленно клонилось к линии горизонта. может, действительно семь. просто хотелось поспорить с сонхуном. внезапно подумалось, что это не сону — двуликий с четырьмя руками, а его сердце разрывают одновременно два человека. и это больше походило на правду. сонхун был ничуть не лучше, чем проклятый ким сону. и не нужно было искать каких-то мифических существ в такой простой реальности, как жизнь нишимуры рики. самая обычная жизнь самого обычного подростка с сердцем, которое покрыто трещинами. это точно не первый такой проказ вселенной. чувства рики — не первый и не последний эксперимент судьбы. будто кто-то хочет увидеть, сломается нишимура от разбитых чувств или нет. людей становилось всё меньше. застрекотали сверчки, запахло пылью и млечным путём. нечто холодное, немного мятное, немного нереалистичное. — наверное всё-таки ближе к восьми, — хисын прислушался к песням сверчков, боясь спугнуть такой чудесный момент. но в итоге встал, отряхиваясь от травы, прилипшей к одежде, в особенности к спине. — мы похожи на земляных червей, — джейк сказал это и сам же засмеялся. другие просто не обратили внимания на глупости, которые он опять говорил вслух. это было похоже на сумасшествие, эти постоянные фразы со странным контекстом, пусть и брошенные к месту. джейк был странным. но безумие — обычная вещь для данного мира, покрытого трещинами, несправедливостью и чем-то, что ещё рики не успел понять. небольшой жестокостью, должно быть. пока все благополучно отряхивались от земли и травы, переговариваясь меж собой и слегка посмеиваясь от глупых шуток, рики продолжал лежать и глазеть на закатное солнце, которое всё никак не передвигалось к линии горизонта дальше. будто застыло на месте, обозначая длинную августовскую ночь. совсем не хотелось вставать и тревожить разбитые в кровь колени, совсем не хотелось опять находиться в одной параллели с сону, разъедающим его сердце изнутри и пронзившим его насквозь. это казалось чертовски глупым и неправильным, только сейчас рики почему-то начинал это осознавать. может это и было тем самым чем-то. — ник, — чонсон протягивает ему свою ладонь, на которой красуется большой шрам от ожога чайником. хисын постарался, когда джей совершенно случайно позволил зародиться бабочке чонвона в сердце. — пойдём уже, ещё будет время так поваляться. джей неправ. время слишком скоротечно и глупо говорить, что оно будет. оно есть здесь и сейчас, и нужно им пользоваться. никто не предоставляет тебе возможностей опосля. если ты отступил после ожога чайником, то рики отступит только после остановки своего хрупкого сердца от многочисленных повреждений. говоря о той совершенной случайности, хисын всё ещё мечтал оставить шрам на второй ладони джея. чтобы выжечь не бабочку, а целое сердце. чтобы право на чувства чонвона мог иметь только он. любовь сделала из него одержимого, но никто не хотел осуждать его за это. собственничество почему-то было в порядке вещей. вселенная в который раз несправедлива. тем не менее, рики всё равно берётся за ладонь чонсона, которая будто всё ещё горит от ожога (как и его сердце), позволяет себя поднять с земли. вряд ли ещё когда-нибудь будет именно такой момент. но он не может удержаться за зелёные тонкие травинки своими покалеченными руками, которые не могут удержать даже его чувств внутри. вот он опять в одной параллели с проклятым ким сону, из-за которого кровью обливается сердце, и он медленно погибает. — ты сегодня молчаливый, — джей подаёт доску в руки рики, тот благодарит кивком и улыбкой. почему-то это заметил только джей. почему вселенскую печаль и крылья, испачканные в крови, может заметить только тот, кто сам испытал нечто подобное? иногда, чтобы что-то увидеть, необходимо иметь личный опыт. болезненный и нежеланный. пока ты счастлив, то боль других не касается тебя, рики готов предъявить вселенной целый список несправедливостей, которые она создала. — мне бы напиться. присвистнул джейк, и подавился водой сону, услышав фразу, которую рики бросил слишком громко. напиться хотелось от великой любви, заглушить вселенскую боль и обиду на судьбу за эти чувства, которые никому не сдались. джей считал, что рики повезло, раз эти чувства он выжигает сам, а не кто-либо ещё. самосожжение болезненно, но совершается по собственной воле, в отличии от ожога чайником. рики считал, что выжигание чувств с любой стороны неправильно и бесчеловечно. — чисто теоретически, — хисын начал запутывать свои волосы на затылке, он всегда делал так, когда принимал какое-то решение. какая-то привычка, без которой хисын не был бы хисыном. прямо как рики сейчас не рики, а ник. — тот ларёк, который мы с джейком обворовали в начале лета, всё ещё должен быть открыт. дома у чонвона никого нет. — почему ты даже не сказал нам, чонвони? — сону слегка ударил его по плечу, надув губы. — ты разбиваешь мне сердце. «знал бы ты, что происходит с моим сердцем из-за тебя», — хотелось вставить, но застряло комом где-то в горле. разрушая наступающую тишину, они понеслись по уже не солнечному парку, разгоняя сверчков и случайных прохожих и получая в спины кучу ругательств. они искренне смеялись не совсем понятно из-за чего, будто уже были в усмерть пьяные из-за чувств, августа и приближающегося заката. ночью все эмоции обостряются намного сильнее. ночь либо разрушает, либо дарит нечто важное. другого не дано. можно разрушить тишину, которую выстроила эта темнота, чтобы спастись от безмолвного одиночества, но с затуханием криков и смеха ты непременно окажешься в объятьях тоски и безысходности. перед глазами мелькают различные картинки, и рики чувствует себя самим временем, потому что оно ровно также мчится к своей конечной цели, не делая остановок. как глупо мчаться к ларьку в конце набережной, чтобы украсть пару бутылок алкоголя. всё веселье куда-то испарилось вместе со стрекотанием сверчков, которых они самолично заглушили, а может и вовсе задавили. возведите скорость света в квадрат, как сделал это эйнштейн, чтобы добраться до эквивалентности энергии и массы, и вы получите значение, которое охарактеризует скорость движения времени вокруг нас. всё кажется мелочным после этого. шутки, брошенные мельком, браслеты на их руках, звенящий ветер в ушах, разбитые колени и кровоточащее сердце. всё равно поздно было что-либо спасать, именно так казалось рики. именно так и было в самом деле. кто-то внезапно что-то переключил внутри. процесс был запущен, и его невозможно было остановить. горящий лес, тонущий корабль перед глазами мелькала улыбка сону, в ушах звенел его смех. рики был влюблён и тонул в этой любви. (как бы не врезаться в дерево со всей дури) одиночество вместе с чувствами пожирали изнутри, из сердца сочились крылья бабочек вперемешку с шоколадной пастой, а боль отключала мозжечок. белая пелена перед глазами, шум в ушах, совсем не ясно, что будет дальше. — итак, большой босс, мы начинаем операцию, — джейк останавливает скейт резко. неожиданно. быстро. вся его жизнь состояла из острых углов, он будто кидался из крайности в крайность. ему не было важно, что же будет дальше. рики даже завидовал ему. его острым углам и безумию с глупыми шутками, его одержимостью ломать скейты и играть на деньги в карты с кем-то на баскетбольной площадке. из него сочилась жажда жить или безумная жажда поскорее умереть, потому что он явно делал всё и для одного, и для другого. — джейк, я не… — хисын вздыхает тяжело, пока чонвон смеётся над глупым прозвищем, возникшим внезапно этой августовской вечером-ночью. — большой босс, операция по захвату на счёт три… кто-то смеётся вместе с чонвоном. сонхун в очередной раз убеждается, что джейк даёт отвратительные позывные. а хисын не понимает, почему он большой босс, а не маленький или средний. рики думает, что всё в этом мире мелочно, не имеет значения большой он или маленький, если на практике это будет заметно без лишних слов. джейк вместе с хисыном заходят в магазин, пока остальные готовятся бежать, а сонхун и рики заранее открывают рюкзаки, чтобы не смываться с выпивкой в руках. жизнь в какой-то момент стала похожа на вечный бег. побег от жестокой реальности. попытка скрыться без шанса на успех. ожидание растягивалось, время будто резиновое. рики знал, что это вовсе не так, что время течёт слишком быстро, но какая-то иллюзия встала перед глазами. будто всё замерло, пока джейк и хисын проворачивали очередную бездумную авантюру в магазине за их спинами. складывалось ощущение, что они обворовали каждый магазин в окрестностях солнечного парка, в который сбегали прогуливать школу каждой осенью и весной. с хлопком закрылась дверь. со звоном и криками выбежали двое парней. — держи, — джейк перебрасывает в рюкзак рики банки пива, оставляя в руках ещё несколько, и уезжает на скейте куда подальше. за всё в этой жизни нужно платить, но точно не хотелось делать этого прямо сейчас. рики просто срывается с места вместе с остальными под крики, смех, звон и чувство чего-то неизбежного. что-то щемит в груди. что-то грядёт, потому что солнце всё ещё стоит на месте, в рюкзаке звенят украденные банки с алкоголем, а перед глазами едет сону, заливающийся смехом. рики был влюблён в его смех и начинал идти ко дну всё быстрее. эта ночь должна была что-то решить, потому что именно сегодня возникло желание забыть все эти чувства, которые он испытывал к сону. хотелось скорее исчезнуть самому, чтобы больше никто не назвал его ненавистным ником, чтобы никто не протянул руку с ожогом от чайника, чтобы не нужно было курить украденные сигареты, запрятанные в куче конечностей, заколок и резинок. вместе с сону перед глазами маячил сонхун, который держал того за руку, также искренне смеялся и, в отличии от рики, имел все права на такие желанные чувства. вселенная сыграла по-настоящему ужасную шутку, думалось в который раз. сумасшествие витало в воздухе в перемешку с августовской ночью и чувствами друг к другу. дом чонвона находился не так далеко. не так далеко была августовская ночь. со смехом и звоном внутрь забежали дети, нёсшие в себе любовь к комиксам, скейтам, фотографиям, винстону и друг другу. они развалились на полу в гостиной, чтобы напиться. рики хотел забыться. будто это могло помочь вылечить сердце с дыркой или сжечь все чувства до тла. смех и звон отскакивали от стен, всё пространство было заполнено чем-то тёплым. всеми хорошими чувствами и эмоциями, которые могли оторвать от себя они. рики тоже решил оторвать от себя кое-что важное. на полу рядом с ним вновь лежал сону. пока все были заняты чем-то мелочным, рики вновь погрузился всей сущностью в браслеты на его руках и пирсинг брови, который тот опять крутил. будто не слышал рики вовсе. — порой мне кажется, что у меня может появиться право на твои чувства. ты похож на недосягаемую жемчужную нежность. мысли вырвались вслух. как-то сами. рики вовсе не жалеет, если сжигать что-то, то делать это основательно. кроме него эти чувства выжечь больше никто не в силах. даже ожог чайника. кроме него этот корабль никто не может потопить. рики внутри полон противоречий, столкновение воды и огня создаёт перед глазами белую пелену, из-за которой не видно собственных рук. только яркие браслеты сону и кровь на своих коленях. — глупый. сону улыбается, а внутри рики сердце больше не может биться с дырой в центре, из которой вытекает кровь вперемешку с шоколадной пастой. казалось бы, что его чувства никто не может уничтожить кроме него самого, но сону, пожалуй, сделал удачную попытку. за окном августовская ночь. тёмная, совсем не ясная. будто погода решила посмеяться над рики. от пожара внутри него всё должно полыхать, но небо сокрылось во мгле, как в чёрном неприглядном дыме от огня. рики стоит с пачкой винстона на балконе с раной под сердцем и вновь включённым мозжечком. напряжение внутри было столь сильным, что организм вновь зафункционировал нормально. боль отрезвила и стала ощущаться ещё явственнее. чувства должны были притупиться, а на деле вывернули наизнанку. — слушай, ник, — чонсон вышел на балкон и заговорил шёпотом, перепугав всю сущность рики, которая только успокоила навязчивый рой мыслей и чувств. кусочек сердца, похожий на уголёк, откололся у рики, упал к его ногам и оставил чёрный след в душе. как ожог чайником. вселенная зашептала ему что-то, и рики решил прислушаться. оставить на балконе журналы, комиксы, виниловые пластинки, резинки, браслеты, поломанные скейты и жизни. — рики. меня зовут рики. он выкинул бычок сигареты куда-то на улицу, схватил свой скейт, стоящий у входной двери, и ушёл. почти беззвучно и очень быстро. может быть сердце перестанет кровоточить, если он больше не будет с сону в одной параллели. если он забудет, кто такой ник.