Час до рассвета

      Валентин возвращается поздно ночью — предварительно настрого запретив Арно приезжать на вокзал его встречать, обосновывая свой резкий отказ желанием прийти в себя после встречи с родными: потому что знает, что аргумент «не хочу тебя выдёргивать из дома посреди ночи» для Арно не аргумент вовсе, а вот просьба о личном пространстве выполняется беспрекословно. Савиньяк знает: личного пространства у Валентина не было никогда.       Поезд из Придды, сидячий вагон, скрежещущие колёса и прокуренный, спёртый воздух — романтики в путешествии нет ни на толику, Валентин уставший, как собака, и веки тяжелеют с каждой секундой — сиденья жёсткие, поясница затекает так, что не получается даже заснуть, отвлечься от деревянной боли. В душе мерзко скребутся металлическими коготками все кошки Леворукого — приятными поездки домой не были никогда, и этот раз — не исключение. Жёсткие кивки от отца взамен радушного приёма. Молчаливые объятия матери вместо разговора по душам у камина. Пустая комната Джастина, пыль на полках и выцветшие плакаты на стенах — тот давным-давно не появлялся в отчем доме. Мягкая кровать в собственной комнате — и гнетущая тяжесть всех тайн, которые приходилось всю жизнь прятать поглубже.       Когда за Валентином захлопываются двери тамбура, он чувствует себя не в пример легче. Несколько часов — и он будет по-настоящему дома.       А от Арно никогда не нужно было ничего скрывать — тот и не стал бы выспрашивать насильно.       Летние ночи в Олларии коварны: дневная духота не испаряется и вечером, чудится, будто не посвежеет даже к полуночи, но к часу ночи воздух остывает, начиная серебриться росой, выцветая, высасывая всю жару по капле, опускаясь на улицы зябкими шагами, касаясь разгорячённой кожи ледяными пальцами. Валентин, спрыгивая со ступеньки вагона, ёжится и поплотнее кутается в тонкую ветровку: на платформе ещё и сквозит. В голове отзвуком откликается голос отца, въевшийся в подсознание, — Придд вздрагивает сильнее, когда в голове звучит мысленный упрёк в недальновидности. В самом деле, чем скорее он окажется дома, тем скорее выветрятся все глупости.       — Умоляю, только не дожидайся меня, ложись спать, — шептал Валентин в трубку всего несколько часов назад, впрочем, абсолютно не будучи уверенным в успехе своей затеи: Арно никогда не делал того, что ему говорят, и уж тем более делал всё наоборот, когда Придд прямо или косвенно пытался убедить его в ненужности заботы о спрутьей тушке.       — Разумеется, — вкладывая в голос всю возможную иронию, откликнулся тогда Савиньяк и поинтересовался, сделать ли к его приходу какао или заварить лучше чай.       Теперь, едва слышно поворачивая в замочной скважине ключ, Валентин загадывает, чтобы Арно всё-таки задремал в ожидании и так проспал до утра: расписание бедового Савиньяка тот выучил как свои пять пальцев, а первую пару никто, увы, из-за чужих разъездов не отменял.       Не сбывается: стоит Валентину перешагнуть порог, как его тут же сметает мягкий вихрь — горячие ладони поперёк талии, хлопок кудрей, щекочущих плечо, обжигающее дыхание на шее, тепло тела под футболкой, прижимающегося к выстывшему телу самого Валентина.       — Ну наконец-то, — Арно хрипло смеётся, делая объятия теснее и поднимая голову, чтобы посмотреть на Придда, — тот выше него на полголовы, и его с ума сводит эта мелочь. — Ещё и замёрз, да? Ведь сказал бы, мне было совсем не сложно приехать.       Валентину несложно уловить в голосе скрытый упрёк, но сейчас у него напрочь перехватывает дыхание от захлёстывающих его чувств: можно сколько угодно убеждать себя, что эмоции ему чужды, а их природа — противна самому спрутьему естеству, только вот внутри поднимается волна, сметая на своём пути все искусственно наращенные рифы, руша тщательно выстроенные плотины, разливаясь сладкой карамелью и оседая на внутренней стороне рёбер невысказанным «люблю».       — Я… — он осекается, прикусывает язык, натыкаясь на искренний до боли взгляд тёмных глаз.       — Молчи уж, — одними губами сообщает Арно, приближаясь почти вплотную. — Будто я не знаю, что ты опять скажешь.       Сумка падает из ослабевших валентиновых рук с глухим стуком, стоит Савиньяку потянуться чуть вверх, невесомо касаясь губами уголка тонких губ, — даже те холодные, с синеватым оттенком после ночных прогулок по стылым улицам. Валентин неровно выдыхает, подхватывая объятия, и чуть приоткрывает рот, позволяя Арно сместиться и поцеловать уже по-настоящему, мягко прихватывая нижнюю губу, обводя кончиком языка контур, тихо-сладко вздыхая прямо в поцелуй. Тонкие пальцы скользят по линии челюсти и вплетаются в каштановые волосы, — Валентин млеет до размягчающихся коленей, насколько просто Арно всего одним незамысловатым действием разбить всё его самообладание, всю неприступную крепость. Может быть, причиной тому — слишком долгая взаимная осторожность, хождение по самому краю, по тонкому-тонкому льду, чтобы потом вспыхнуть огненной птицей, растопить весь лёд, позволить доверять и доверяться. Арно бережёт доверие хрупко и нежно, как самую тонкую на планете вещь.       — Тебе же завтра вставать рано, — Валентин дышит через раз, выбитый из колеи, глядящий нездорово блестящими глазами от порыва внезапной нежности, чуть хрипит, будто голос даже шёпотом отказывается его слушаться. — Зачем?..       — Лучше бы и дальше молчал, честное слово, — Арно коротко усмехается и, прежде чем Валентин успеет возразить, вовлекает его в новый поцелуй, мягко утягивая из прихожей в кухню. Придду остаётся только зажмуриться и раствориться в ощущениях.       На кухне пахнет чем-то тёплым и сладким, наверное, выпечкой — Валентин, за несколько дней в Придде успевший душой затвердеть до состояния ископаемого, с трудом выдерживает обилие ощущений, свалившихся на него ураганом за считанные минуты: трепетное ожидание встречи, радость от возвращения домой в крохотную квартиру далеко не в центре города, нескончаемая нежность от долгих поцелуев, яркие, взрезающие лёгкие запахи — голова идёт кругом, но он вряд ли бы желал чего-то иного. Арно укладывает голову ему на плечо, размеренно дыша и обжигая кожу горячим дыханием, обвивает руками, не позволяя Валентину вырваться — а тот и не пытается, только жмётся теснее, оставляя невесомое прикосновение на прикрытом светлыми кудрями виске, прикрывает глаза от избытка чувств и перебирает в голове россыпь слов — так мало, чтобы выразить всё, что он хочет сказать.       — Поешь, а потом пойдём спать, — едва слышно обещает Арно, не оставляя уверенности, точно ли произносит это вслух или Валентин уже учится читать мысли. Ладонь Придда соскакивает вниз, переплетаясь пальцами с пальцами Арно, обводит подушечками трепещущую венку на запястье.       — Мне не хочется.       — Хотя бы чаю?..       Рваный вздох, едва заметный кивок. Налёт усталости в глазах. Нехотя — расцепить руки, сделать шаг назад. Валентин — не тактильный, себе на уме, отстранённый Валентин — думает, что был бы готов простоять так хоть целую вечность.       — Я сделаю тебе с мятой, — шепчет Савиньяк, улыбаясь одними глазами и мягко подталкивая Валентина в сторону ванной.       Когда Валентин, переодевшийся в свежую футболку, опустошает чашку чая, на горизонте начинают брезжить первые лучи. Когда на кухне тихо щёлкает выключатель, повергая комнату в предрассветную темноту, часы отсчитывают ещё один час нового дня. Когда Арно падает вслед за Валентином на разобранную кровать, ныряя под одеяло и переплетая конечности — свои горячие и валентиновы холодные, — где-то за стенкой звенит первый будильник. Когда Валентин, почти моментально проваливаясь в сон, прижимается чуть ближе к Арно, утыкаясь носом в ямку между ключицами, внутри разбиваются последние оковы, держащие душу взаперти.       Когда сбивчиво, полусонно шепчет «люблю тебя».       Когда, засыпая, чувствует на щеке дуновение «и я».       Когда из окна сквозит аромат отцветающей сирени —       — дома.       Теперь — в самом деле дома.