И я тебя

Ложась на каменные стены мягкой тишиной, солнце приближалось к горизонту запретного леса, оставляя на его тёмных верхушках деревьев золотую нить. Шпили, скрипя, редко покачивались от дуновения ветра, а с низких окон башен был слышен мелодичный плеск воды из озера. Всё, казалось, дышало прохладным летним вечером, который освободил лёгкие от душного дня. На платформе Астрономической Башни неподвижно стояла фигура, только изредка передвигая свод взгляд по периметру Хогвартса. Уронив голову на ладошки, Ирма увлечённо глядела вдаль, иногда зажмуриваясь на один глаз, чтобы лучи не слепили так сильно. Юбка жёлтенького в маленькие белые цветки платья, чуть-чуть не достающая до острых колен, развевалась, словно колосья в поле. Ветер ласково трогал девичьи тёмные кудри и руки, словно кладя на них невидимые блёстки. Если бы кто-то взглянул на неё со стороны, она бы точно показалась скорее восковой фигуркой, над которой долго-долго трудились, трепетно вылепливая каждый сантиметр. Сзади неприятно скрипнула дверь, отломав кирпичик от мелодичной картины. Девушка встревоженно обернулась, дёрнув кудрями, но расплылась в непонятно-искренней улыбке, увидев знакомке очертания шрама, в этот прекрасный вечер отливающие золотом. — Кое-кто обещал мне упорно заниматься от зари до зари, — вскинув брови, произнёс Римус и облокотился плечом о дверной проём, пряча большую часть своего лица в тени. — Я не говорила, до какой именно степени зари, — лукаво произнесла Тиммс, снова вернувшись к созерцанию горизонта и, чувствуя, как краснеет, спряталась за копной своих непослушных волос. Солнечные лучи, обрамляя её силуэт, были похожи на своеобразный нимб. Римус заметил это и проникновенно улыбнулся, сжав ладонь в кулак, словно хотев оторвать от нимба кусочек для себя. — Не принимай близко к сердцу, юный аврор, — медленно проговорил он, подходя к ограждению, ярко-ярко отражающему вечернее светило, и разглядывая подопечную, которая в закате была необычайно красивой. — я ведь несерьёзно. — Я знаю, не_юный автор. — За такие шутки полетишь отсюда певчей птичкой, — проговорил Люпин и прижался своим плечом к чужому. Девушка ощутила пуговицу, впившуюся в её оголенную кожу. — Угрожаете? — почти хихикая, поинтересовалась Ирма и повернула голову, сощурив глазки. — А ты во мне сомневаешься? Вопрос остался без ответа и улетел на ветре забытой фразой. Поджав губы и медлив, мужчина смотрел в карие глаза студентки и невольно расслаблялся, съезжая по перилам. Вид ученицы, наконец-то оказавшейся не в поте лица над бумагами и заклинаниями, уж очень радовал его. Решившись, Римус закинул грубую руку с потертыми пальцами на загоревшую спину подопечной и легонько пощекотал её за ключицы. Тиммс ответила ему удовлетворённым хихиканьем. Трепет листьев и еле слышный скрип железа, а всё остальное в томительном тишине. Необдуманно прикоснувшись к, как считал сам Люпин, ангелу в таком юном и настолько прекрасном обличье, профессор совершенно не подумал, что будет делать после. Обычно всегда шёл диалог или короткие обрывки фраз, после которых все и заканчивалось, а сейчас, почему-то, хотелось даже дышать потише, чтобы уловить и, поставив в рамочку своей головы, это безмолвное мгновение нежности. Рядом с Ирмой всё становилось, не сказать, чтобы красочнее, даже наоборот. Девушка неведомым для Люпина образом стягивала всё счастье и радость к себе, лелея их и стараясь подарить каждому. И, где-то далеко и запрятано, профессор искренне надеялся, что его кусочек радости хранится в этом маленьком «ручном» солнышке и сейчас, оставшись на летнюю отработку, студентку отдаёт ему счастье по частям. — Профессор Люпин, помните, вы давали мне прочесть свои стихи? — разорвав тишину, спросила Ирма, сжав руки в кулачки от волнения. Римус кивнул, накручивая кудри на свои пальцы. — Я… попробовала кое-что воссоздать, — она устремила взгляд подальше от ласковых глаз и покрылась пеленой краски. — Это, конечно, не так хорошо, как у вас, да и… — Показывай, — не дал ей закончить профессор. Девушка, вырвавшись из нелепых, но тёплых объятий, суетливо начала вытягивать сложенный в несколько раз листок из кармана. Развернув его, она откашлялась и, неуверенно бросив «Не воспринимайте всерьёз», начала читать: Знали? Влюбляться нужно в мае, Но я полюбила вас в октябре, Ведь вы, так меня изумляя, Закружили в осеннем вихре. Как я наивно к вам пылала! И любви раскрывала душу! Почему же тогда я не знала, Что превращусь в лужу? Я вас никогда не буду достойна. Никогда не смогу вас обнимать Без мыслей глупых и беспокойных, Что рвут горло, не давая дышать. Я перед сном рву себя в клочья, Хочется на крыльях взметнуться. Надеюсь, что этой тихой ночью, Мне не удасться проснуться. Мне чтоб отвергнутою стать На вас взглянуть лишь нужно. От вас ведь даже не сбежать, Но как же я непослушна. Мне вас любить, что душу рвать, Частями летя по вселенной. И в зеркале ваших глаз отражать Себя. Нелепой и тленной. Мне невозможно вас любить, А я люблю, от боли рассыпаясь. Мне словно в море плыть, От изнеможденья задыхаясь. Вы знайте, никого и никогда Сильне вас я не любила. Словно сердце горят города, При виде вашей улыбки. Ирма замолчала резко, тут же опустив померкнувший взгляд в пол. За последнее время рабочие и рваные отношения с любимым профессор переросли в дружеские и крепкие, но, показывая хоть малейшую слабость, её тут же «накатывало» обжигающе-ледяной волной стыда и слепой ненависти к себе. Она боролась, старалась принять, старалась понять, но всё так же видела себя паршивым котёнком с помойки перед статным, домашним котом, когда раскалывалась. А Римус не видел. У Римуса в горле застыл не просто комок, а камень, который резал ему изнутри стенки горла, буквально заставляя его задыхаться то ли в крови, то ли в чувствах. Казалось бы, какая неслыханная глупость - переживать из-за подростковых стихотворений. А профессор не то, чтобы занервничал. У него что-то хрустнуло внутри, будто стихи пробудили забитую в дальний угол печаль, что теперь выходила таким мерзким бездействием. — Пойми, милая… Девушка щёлкнула зубами и, чуть округлив глаза, трепетно и словно бы испуганно вздохнула, не ожидав такого ласкового обращения к себе. Римус, который и сам удивился своей вдруг промелькнувшей нежности, закашлялся, поправляя волосы, но продолжил разговор, теперь отслеживая каждое своё слово. — Я знаю, что такое первая любовь и первые, непонятные чувства. Я знаю страх быть отвергнутым или забытым. Я ведь и сам прошёл сквозь это. Поэтому, прости меня Мерлин за эти старческие речи, ни в коем случае не убивайся. Ты пишешь, объясняя, как тебе больно, я вижу. У тебя самая горькая, но столь красивая печаль. Знаешь… просто попробуй не зацикливаться. А если невмоготу, - то лелей эти чувства в себе. Не бывает безответной любви, бывает неправильный человек. И пока ты можешь любить чисто и по-настоящему, не смей сдерживать в себе нежность. Люпин оставил паузу, давая девушке подумать над его словами, что ужасно сильно и оттого колко отдались в её груди. Словно в сердце воткнули несколько тонких иголок, - разочаровался. От стыда и явной потери в своих же мыслях и чувствах, Тиммс в нерешительности хрустнула пальцами, склонив голову. Она готовила была зареветь, чувствуя, как чувство вины, растекаясь по всему организму, подбирается к горлу горячим градом слёз. Римус, на физическом уровне ощущая повисшее напряжение, решался на столь важные, но пугающие его слова. Может, он и сражался с страшнейшими существами во всём магическом мире, не поведя при этом бровью, но вариант случайно хоть немного задеть ученицу, а что ещё страшнее, заставить её плакать, пугал профессора просто до дрожи в коленях. Она оказалась для него самым опасным и самым желанным существом. Всё же переборов что-то тяжёлое и скрипящее внутри себя, мужчина взял Тиммс за обе руки, повернув лицом к себе. — Ты не знаешь, как дорога мне. Как мне важен каждый твой взгляд и прикосновение. Поэтому я и волнуюсь и очень прошу тебя, - будь аккуратнее и больше отдыхай, а когда чувствуешь тяжесть, сразу обращайся ко мне, — он замолк, и девушка было подумала, что разговор окончен, как мужчина склонился над чужим ухом. — Ты нужна мне, Ирма. «Ирма» — непозволительно много трепета, нежности и пылающих чувств в четырёх буквах. Неразрешённое количество чистой и безмолвной любви, подавляемой всеми силами, но иногда вырывающейся на свободу чужим именем. Хотя, уже сложно назвать его чужим и, как казалось раньше, непреодолимо далёким. Вот же, - стоит перед тобой и хлопает блестящими на солнце глазками, немного смелости и можно даже прикоснуться. Немного смелости и силы, можно будет перебраться сквозь самостоятельно построенную стену, за которой Римус спрятал Тиммс, так сильно и по-детски боясь за неё. Люпину несказанно повезло, что Ирма, хоть и могла испугаться собственных чувств, всё же была решительной. Сцепив покрепче широкие ладони преподавателя, она резво дёрнула его на себя, заключая в нелепые объятья. Студентка была чуть выше его плеча, поэтому, уткнувшись в шею и обхватив сутулую спину руками, она застыла, словно статуэтка. Римус некоторое время стоял в тягучем ступоре. Мозг отключился, превратив всю голову в чёрный экран с белым вопросом «что?», но руки, словно по рефлексу, самостоятельно примкнули к девичьему телу, оказавшемуся ужасно холодным. — Я вас люблю, — вдруг прошептала Ирма, как можно нежнее вжавшись в чужое тело. Люпина словно ослепило. Он стоял, не шевелясь и глядя куда-то в пространство. Возможно, яркий солнечный свет способствовал резкому отключению, только вот настоящее солнце не заходило за горизонт, а стояло в его объятьях, щекоча подбородок кудрями. Мужчина опустил голову, стараясь запомнить запах свежести, свободы и красивой грусти. Запах его Ирмы. — И я тебя, — буквально задыхаясь в привязанности и аромате, проговорил мужчина. Только это была не привязанность, что равна зависимости или одержимости. Это была чистая, беспросветная влюблённость, о которой Римус ещё не думал. Вернее, старался не думать. А ещё вернее, - заставлял себя не думать. И каким же он был дураком, уверяя себя, что, приняв чувства, станет отвергнутым.