Такой очаровательный и милый Дью

*** — Ты мой мир — ответил соло-гитарист и улёгся на колени Рейну. Дью очень нравилось, когда он путал свои пальцы в его волосах, пока гладит их, зачёсывая назад. Дроп улёгся так, что бы басист мог довольно смотреть на него сверху вниз и влюблённо улыбаться. Гуль иногда отворачивал голову сторону, что бы тот провёл кончиками пальцев по его шее, зарываясь обратно в волосы. Гитарист закрывал глаза от удовольствия и словно кот, подставлял не тронутые Рейном участки шеи. Он почти ни о чем не думал, пока впитывал каждое ласковое прикосновение. Все, что крутилось в его голове - то как сильно он дорожит Рейном. Рейн. Рейн. Рейн. Дью мог повторять его сценическое имя тысячи раз, мурлыкая басисту на ухо. Ему вдруг вспомнилось, как впервые он посмотрел на своего друга не так, как обычно. Не мельком без задней мысли. Как раз наоборот очень осознано. Кажется, это случилось в конце прошлых гастролей. Музыкант тогда все крутился вокруг да около, дурачился, пытаясь передразнить Дропа; цеплял, подкалывал его всякий раз проходя за его спиной. Если бы на Рейне не было маски, Дью увидел бы хитрющее выражение лица, что скалится в ожидании реакции гитариста. Дроп в ответ начал открыто импровизировать: то отвесит пендаля, пока тот красуется перед фанатами, то боднет рогом, подкравшись сзади, от чего Рейн забавно вздрогивал. И пока они устраивали экспромт, гуль подумал, что есть какая-то искра в жестах Рейна. Неповторимый шарм, который восхитил его, и ещё тогда в голову гитариста пришла очень странная мысль, от которой он сам смутился и отбросил ее прочь. И Дью, почему-то, очень ярко помнил этот момент, до мельчайших подробностей. Что-то вспыхнуло тогда внутри него, но он не придал никакого значения этой мелочи. А сейчас это согревало внутри так же, как снаружи тепло, что исходит от тела басиста. Понежившись Дроп взбудораженное подскочил на месте: — Ну и что я тут разлёгся, а? — как-то укоризненно и с долей сарказма спросил он сам у себя, подняв глаза на Рейна — Ты же наверно есть хочешь? Дью поднялся и двинул в сторону холодильника. Он даже дверцу открыл так, что ее чуть не оторвало, насколько много в нем было чувств, которые невозможно было сдерживать. Не то что бы он раньше ничего не чувствовал, скорее не видел смысла в этой сопливой романтике. Проявление эмоций в мужской компании — признак слабости. Но вся эта ссора с Рейном сорвала пломбу с многовекового обычая и именно сегодня ему хотелось максимально выразить всю ту любовь, что копилась в нем более пяти лет. Басист хихикал над тем, как Дью метался из стороны в сторону, заглядывая в каждый выдвижной ящик кухни и задавал сто вопросов в минуту, о том чем ему угодить. — Пиво! Хочешь пиво? Тут его полно. М? — в который раз он заглянул в холодильник. — Ничего мне не нужно, ну, — Рейн облизнул губы и вытянул руки перед собой — Иди ко мне. Давай просто ляжем спать, мне достаточно того, что ты будешь рядом, а не в соседнем номере. Дроп приглушил свет и покорно вернулся в объятия друга. Парни улеглись под одеяло, прижимаясь друг к другу. Гитарист уткнулся носом в шею Рейна и улыбнулся. Как-то все это по-детски мило, наивно. Но ему это нравится и Рейну, кажется, тоже. Такую слабость, Дью ощущает только рядом с Рейном. С кем бы он не пересекался, не проводил время, чем бы не занимался — он оставался для всех легким на подъем, неугомонным, а порой яростным и страстным человеком. Влюблённый в музыку, свободолюбивый и непоколебимый. За его мальчишеством, которое сразу бросалось в глаза и создавало впечатление, будто Дроп просто отбитый на голову, пряталось что-то, о чем он не желал даже думать. Дью и сам начал забывать что это. С появлением Рейна в его жизни, все стало ещё ярче, чем прежде. Басист был единственным, кому он с легкостью мог доверить свою жизнь. И за него Дроп мог бы с такой же легкостью разорвать в клочья любого, кто попытается навредить другу. По началу, ему казалось, что они обычные друзья. Спелись: во всем были схожего мнения, думали в одном направлении. Их вкусы расходились, немудрено, но это делало их общение многограннее. Им никогда не надоедало быть вместе, хоть и находились они друг с другом двадцать четыре на семь. А теперь Дью понимал, что им суждено было встретиться. И все эти переплетения событий в жизни привели к нему Рейна: доброго, совестливого, моментами стеснительного и не менее рискованного, весёлого и такого близкого. Родство душ, что вспыхнуло между ними около пяти лет назад, совсем недавно переросло в другую форму. Дроп до конца не мог сформулировать для себя, кем они друг другу приходятся и стоит ли вообще об этом размышлять, если достаточно просто быть. И эта мягкость характера лучшего друга начала растапливать сердце гитариста. Появилась робость, которая беспокоила его. Он и сам не заметил, как Рейн проскользнул в его душу, и теперь довольно спит на соседней подушке, мило посапывая. Дью каждый раз обещал себе, что в следущий раз обязательно вытащит наружу своих демонов, что бы гуль не забывал, что с ним его старый-добрый приятель, который способен доминировать одним лишь взглядом. И каждый раз Рейн сбивал его столку. Они словно стали меняться ролями, когда оставались наедине. И этой ночью его словно ударило током. Дроп разглядывал спящего, ничего не подозревающего о его переживаниях, друга, и понял, что боится потерять эту связь между ними. Эта была та самая слабость, которую он так старательно избегал всю жизнь и прятал. Быть привязанным к кому-то означало — боль.