Катастрофически

Jamie Duffy — Solas

      — Он не пришел.       Неожиданно справа от меня раздался чуть охрипший голос.       Оливер Вуд.       С улыбкой в глазах, небольшой щетиной и по-прежнему в отличной форме. Он выглядел уставшим и забыл переодеть кроссовки, теперь нелепо торчащие из-под его костюма. Должно быть, прямо с игры. По рассказам Джинни он недавно занял пост тренера в Холихедских Гарпиях.       — Кто?       — Гарри.       — Ну, встреча выпускников — мероприятие добровольное.       Я заметила, как Оливер внимательно посмотрел на меня. Как сделал глоток, обдумывая нечто, увиденное на моем лице.       — Мы в то время не были с тобой близки... — начал он.       Мои брови взлетели в изумлении. Не сказать, что я ожидала такой подводки.       — Мы и сейчас не близки. Но я слегка пьяна, а ты, по-видимому, хочешь задать вопрос. Так что дерзай.       Я дала зеленый свет, и Вуд, нерешительно помявшись, ухватился за шанс разгадать загадку.       — Что тогда произошло? Все было настолько резко и внезапно, что абсолютно не верилось в то, что ваша дружба пошла под откос.       Сделав еще один глоток из своего бокала, который весь вечер фактически не выпускала из рук, я насмешливо улыбнулась. Ожидаемо. Изрядно потеплевшее вино разлилось по горлу, мягко окутывая гортань нотами апельсинового дерева и наталкивая на мысли, что стоит переходить на что-то покрепче, учитывая направление, в котором развивался разговор.       — Если ты ждешь какой-то невероятной истории, Оливер, то ее не будет. Все довольно прозаично.       Он окинул меня выразительным взглядом, очевидно, не собираясь упускать возможность узнать правду.       — Нет ничего прозаичного в причине, по которой лучшие друзья перестают общаться на десятилетия. Тем более вы. Мерлин, да это же ты и Гарри, вы были как сиамские близнецы.       Я поджала губы и пару раз кивнула, выражая немое согласие, но потом услышала свой приглушенный голос:       — Были.       — Мы в то время о чем только не думали: Пенелопа говорила... Ну ты же помнишь Пенелопу Кристалл? Она училась на Когтевране. — И, получив утвердительную отмашку, продолжил: — Так вот, она говорила, что все из-за Трейси, с которой Поттер в тот момент встречался. Ставила на то, что вы не нашли общий язык, а дружба всегда рушится из-за женщин.       Я вздернула бровь. Интересно.       — А что думал ты?       — Да я ничего не знал. Думал, что кто-то из вас сделал что-то... ужасное, но в это было так сложно поверить. Тогда, да и сейчас.       Все еще решая, стоит ли говорить на эту тему, я молча наблюдала за его прямо-таки искрящимся на лице любопытством.       Черт с ним.       — Нет, никто не делал ничего ужасного... Мы просто разошлись в разные стороны. В разные концы Туманного Альбиона, можно сказать, — на моем лице промелькнула грустная улыбка, пропитанная горечью, но исчезла так же быстро, как появилась. Рука опять потянулась к бокалу — чувствовалась подступающая потребность наконец-то удалить нерв, с годами все реже отдающий болью, но порой взвывающий так, что никакие обезболивающие не были в силах мне помочь.       Вуд сверлил меня своим привычным скептическим взглядом. Тем, которым двадцать пять лет назад смотрел на слизеринцев, красочно рассказывающих ему, что они заблудились на Астрономической Башне после отбоя. Заблудились. Вдвоем с девушкой. Очевидно, что единственный вариант, где они могли заблудиться в тот момент, находился под юбкой их спутницы.       Был ли Вуд человеком, который смог бы решить мои проблемы? Нет.       Был ли он мне другом? Тоже нет. Скорее, приятелем, с которым мы периодически пересекались на днях рождения общих знакомых.       Но был ли он тем, кому хотелось открыться? Определенно, да.       Можно ли было ему доверять? Тоже да.       Была ли я готова пройти черту и выложить все, что тлело на сердце годами? Да. И еще раз да.       Я сделала глубокий вдох, и с языка сорвалось:       — Он любил меня, Оливер. Он был в меня влюблен.       Вуд поперхнулся и начал кашлять. Выражение его лица было столь ошарашенным, словно он только что узнал, что Форфарские Фейерверки впервые в истории выиграли чемпионат Лиги.       — Такого вы со своей компанией не предполагали, да? — горькая усмешка слегка исказила лицо. — Жаль. Не исключено, что кто-нибудь и выиграл бы сотню галлеонов на пепле нашей с Гарри дружбы.       — Я...       — Я знаю, просто шучу, Оливер. Не принимай на свой счет.       Мы молчали, неосмысленно смотря на кружащиеся по паркету пары однокурсников, которые почти закончили стадию беспричинного веселья и постепенно переходили в стадию грустных ностальгических рассказов. Туда, где уже находились мы.       — Как это вышло?       — Его любовь? Или ты про то, почему все так закончилось?       — Я про все.       Я прикусила нижнюю губу и устремила взгляд в стену, мысленно снимая замки с сундука со спрятанными воспоминаниями двадцатилетней давности.       — Ты же помнишь, что было после войны? Мы были разрушены целиком и полностью. Были измучены, практически морально уничтожены из-за тех, кто погиб. Счастье от победы, оно такое недолговечное, знаешь. Быстро сменилось на обыкновенную усталость, на грусть, на мои бесконечные слезы, так и невыплаканные во время самой войны. Ведь тогда нужно было держаться, быть сильными. А после, после уже не надо было ничего.       Он не прерывал меня, жадно внимая каждому слову.       — Вы же в то время жили вместе? Помню, что миссис Уизли постоянно негодовала об этом на своих воскресных обедах.       — Хорошая была традиция. — Сегодня был день ностальгических улыбок. В очередной раз она появилась на моем лице, подпитывая меланхоличное настроение. — Да, мы были на Гриммо почти год. Мне, по сути, негде было жить, память же родителям не вернулась. Да и находиться с тем, кто полностью тебя понимает, было в разы проще тогда. Возможно, именно это повлекло за собой все, что было дальше.       — То, что вы жили вместе?       — То, как мы отчаянно хватались друг за друга, собирая свой внутренний мир по кусочкам.       Он приподнялся, чтобы налить мне вина в отзеркаливающий пустотой бокал, пока я продолжала выплескивать откровения:       — Рон был полностью увлечен Лавандой. Знаешь, я даже в какой-то момент ей позавидовала. Таким, как она, способным так быстро переключаться, наверное, гораздо легче живется. Хотя думаю, что они просто поверхностны. А может быть, у меня и правда играет зависть. Ведь я так не могу. Не могу с улыбкой получать аттестат и не утопать в ненависти, думая о первокурсниках, погребенных под завалами Сладкого королевства. А она может. Поэтому Рону было с ней легче.       Вуд был не согласен, выражая это всем своим видом: губы поджаты, в глазах укор, в молчании — порицание.       — Вы могли прийти к любому из нас. Мы были рядом.       — Кто был? Остальные Уизли пытались справиться с горем от потери Фреда, с тем, что случилось с Биллом... Друзья... Кто-то пытался сосредоточиться на чем-то светлом, кто-то уехал, чтобы не видеть и не вспоминать, кто-то переживал эмоции в кругу тех, кто ему ближе. И вы тоже переживали сами по себе.       Оливер нахмурился, во взгляде до сих пор проглядывал безмолвный протест, и я вдруг поняла, насколько обвинительной со стороны могла звучать моя речь.       — Мерлин, ты не думай. У меня нет никакой обиды или злости... — я старалась аккуратно подбирать слова, чтобы не сделать ситуацию более неудобной, чем она есть. — Каждый выживал как мог. И это нормально. Просто в один момент мы оказались одни, и никого рядом больше не существовало.       — Ну, ваше соседство вряд ли на что-то глобально повлияло. Я жил с Алисией почти полтора года, и никаких особых чувств у меня к ней не возникло. Да она лишь бесить меня начала хуже прежнего. «Оли, ты что, не знаешь очищающих заклинаний? Почему наша квартира вечно выглядит так, как будто по ней пролетела стая пикси?», «Зачем ты так громко говоришь адрес в камин, боишься, что он тебя не услышит?», — передразнивал он Спиннет, фыркнув напоследок, выражая свое истинное отношение к назойливым вопросам квартирантки.       — Не-ет, — ответила я протяжным голосом, делая рукой жест, будто старалась развеять его скоропалительные выводы, — конечно, это не стало основой. Скорее всего, просто превратило нашу связь в неотъемлемую привычку.       — Ну, душевная близость и привычка быть вместе не всегда включают в себя влечение. А какая может быть любовь без притяжения? — рассудительно заметил Вуд.       И, можно подумать, поддерживая его философские изречения, весь зал разразился овациями, что заставило меня обратить внимание на помост, где ранее находился преподавательский стол, ставший сегодня импровизированной сценой. Профессор МакГонагалл, а, простите, директор МакГонагалл выступала с речью. Что-то про то, что, несмотря на все пройденные нами испытания, мы смогли стать достойными представителями магического общества. Я, честно говоря, не особо вслушивалась в ее длинный монолог, размышляя о том, сколько еще нам предстоит пробыть на этом празднике жизни.       Из моих ментальных страданий меня вытянула ладонь, маячащая перед глазами, и голос Оливера, очевидно, задающего не первый свой вопрос:       — Твое молчание — легкий намек на то, чтобы я отвалил, или ты просто не слышишь, что я говорю?       — Да-да, прости, я отвлеклась.       — Так у вас с Поттером что-то было?       Наверняка сейчас по моим глазным орбитам можно было срисовать окружность Марса почти в натуральную величину.       — Что? В каком смысле? Нет конечно! — Но тут сидящая внутри моей головы микроскопическая Гермиона грозно постучалась по подкорке сознания кулачком и услужливо подсунула мне воспоминания двухлетней годовщины победы во Второй магической войне.       Отнимая от своих губ бутылку и с неимоверным грохотом закрывая ногой дверь на Гриммо, Поттер вынес вердикт:       — Нотт был прав, этот виски — полное дерьмо.       Смеясь, я потянулась к барному шкафу, мысленно хваля Сириуса за решение приобрести этот действительно необходимый предмет мебели, и достала первую попавшуюся бутылку вина. Гарри перехватил ее из моих рук и в лучших традициях любовных романов, которые женщины зачитывают от корки до корки, произнес:       — Девушкам не пристало наливать себе напитки, оставь это мне.       — А слов-то откуда таких понабрался? Тебя же под страхом смерти в библиотеку не загнать.       — Это все Нотт и его дурное влияние.       Но тут что-то пошло не так: куртуазно перекладывая бутылку из одной руки в другую, чтобы было удобнее взять палочку из правого кармана своего пиджака, Гарри, видимо, не успел поставить в известность об этом плане обе свои руки, и вторая оказалась не готова принять столь важную вещь в объятия своих пальцев. Стеклянная тара выскользнула так стремительно, что я даже не смогла что-либо выкрикнуть, прежде чем Гарри каким-то невообразимым движением сумел ее поймать. Правда, до этого все-таки получилось исполнить до нелепого смешной ритуальный танец, когда бутылка раз за разом отскакивала от его ладоней.       Наконец зафиксировав ее у себя в руках, он выпрямился, вернул своему лицу серьезное выражение и изрек из уст заклинание, чтобы открыть злосчастное вино.       — Видишь, а ты говорила, что мои рефлексы, обретенные во время войны, никогда больше не понадобятся. С удовольствием выслушаю твои извинения.       Запрыгнув на стол и усевшись на нем поудобнее, чтобы можно было беспрепятственно болтать ногами, я с благодарностью приняла от друга бокал насыщенного рубинового цвета.       — Кому-то пора заканчивать пить. Все, что я сейчас увидела, это не хваленые рефлексы, а твои трясущиеся руки.       Он закатил глаза к потолку и снова сделал глоток сомнительного виски, сморщившись уже на последних каплях дивного напитка.       — Поистине отвратен.       — Но ты продолжаешь его пить, — выразительно приподняв одну бровь, произнесла я.       — Это потому что оно — единственное, что спасло меня от утомительного тоста Кингсли. Клянусь, я думал, что напьюсь только за те двадцать минут, что он безостановочно вещал нам о восстановленной в кратчайшие сроки экономике и его участии в этом процессе.       — Да-а, это выглядело, как начатая предвыборная кампания, и все, кроме нас, в курсе, что принимают в ней участие. Хотя, может, он просто нашел свободные уши, — я немного приподняла плечи вверх в жесте неопределенности.       — Так что еще пара таких министерских приемов, и я начну пить пойло, которое производит у себя в подвале Аберфорт.       Он выставил указательный палец и, практически тыча им мне в грудь, обвинительным тоном заявил:       — Ты, между прочим, ничуть не помогла мне пережить сегодняшний вечер — только и делала, что трещала со своими коллегами!       Я округлила глаза и, в притворном возмущении словами, пропитанными нотками язвительности, отправила мяч на другую сторону корта:       — О, прости, не думала, что моя задача состоит в том, чтобы развлекать тебя двадцать четыре часа в сутки. Я считала, что это ложится на плечи твоей новой девушки, как там ее, Аннабель... или нет, Аннет?       — Антуанетта.       — Черт, ну и имя у твоей мисс Май.       — Нормальное имя, Гер-ми-она, — возразил Поттер, намеренно акцентируя внимание на длине, — и она больше не моя.       Я хмыкнула и, наблюдая за тем, как Гарри облокачивается на столешницу позади него, поинтересовалась:       — Быстро ты. Месяц только начался. И чем же она тебя не устроила?       — У нее высокие запросы, — он дал краткое описание своим, уже прошлым, отношениям, чем несказанно меня рассмешил, и я беззастенчиво залилась смехом.       — Гарри, ну ты точно с другой планеты. Открою тебе секрет — у всех девушек высокие запросы. Мы же хотим для себя лучшего и лучших, — произнесла я, лукаво улыбаясь, и сделала глоток, отметив крепость выбранного наугад напитка, опалившего небо.       — Я правильно понимаю, что ты сейчас имеешь в виду Малькольма?       — Опять ты за свое, — я поджала губы, всем видом выражая недовольство, что мы опять поднимаем тему моего парня. — Он умен, что, знаешь ли, довольно привлекательно. А то, что он не так разговорчив, как мы, ну, Малькольм просто интроверт, в этом нет ничего необычного.       — Не так разговорчив? Да я подозреваю, что большую часть времени он общается с голосами в своей голове.       — Ты уже переходишь все границы, — я спрыгнула со стола, подошла к нему ближе и возмущенно скрестила руки на груди. — Да, мы с ним не идеальная пара, но он мне интересен.       — Он не подходит тебе, Гермиона. Тебе стоит его бросить, пока ты не разочаровалась в этом парне окончательно, — Гарри даже не пытался сгладить углы моего нарастающего раздражения.       — Да что ты вообще знаешь о том, кто мне подходит, а кто нет. У тебя сто девушек на неделе, и на каждую из них возлагаются какие-то эфемерные ожидания!       Поттер молчал, то ли ошарашенный моей внезапной тирадой, то ли пытаясь успокоиться, чтобы не сказать мне что-то резкое в ответ, но снова поднес к губам бутылку и пил так долго, как будто пытался добраться до дна.       — У меня нет никаких эфемерных ожиданий насчет моих женщин. Ни у одной из них нет даже намека на то, что я хочу видеть в итоге. А ты начинаешь отношения с совершенными идиотами, думая, а вдруг они окажутся достаточно хороши для тебя... Для тебя! — Он сделал шаг вперед, и мы оказались так близко, что я отчетливо ощутила исходящий от него тяжелый торфяной аромат шотландского напитка. — Это как низко нужно себя ценить, чтобы такой, как Малькольм, был для тебя хорошим вариантом?       — Ты! Ты... — слова стопорились, чувство бескрайней злости заполняло мое сознание и не давало произнести мне что-то членораздельное.       — Что я? Я лишь говорю тебе правду. Гермиона, ты лучшая девушка из тех, кого я знаю, и уж кто-кто, а ты точно достойна соответствующего мужчины.       — Как мило. И что ты мне предлагаешь? Бросить его и пуститься во все тяжкие, перебирая мужчин, как палочки в лавке у Олливандера? — Выплескиваемые пары язвительности действовали как защита в тщетной попытке вернуть себе самообладание. — У меня нет столько веры в себя, Гарри. В отличие от тебя. И я уж точно не хочу прослыть шлюхой среди всего магического сообщества.       — Ну да, лучше ничего не искать, а остановиться на первом же варианте, оказавшемся для тебя приемлемым. — Сцепив руки, он взирал на меня с явным осуждением. — Разница в наших подходах, Гермиона, в том, что, встречаясь с разными людьми, я в итоге найду ту, кто будет той самой, а ты, выбирая человека, кто «более-менее подходит», в самом начале пути, лишаешь себя шанса на счастье.       — Ты так говоришь, будто вокруг меня просто рой из достойных мужчин. Прям штабелями кладутся у моих ног.       — У тебя есть я.       — И что ты собираешься делать, Гарри? Знакомить меня со всеми своими приятелями каждую неделю? — я усмехнулась и эмоционально вскинула руки вверх в непонимании.       — Для того чтобы понять, тот ли это человек, не нужна неделя, — Гарри мягко улыбнулся и обыденно заправил за ухо кудри, упавшие мне на лицо.       — По-твоему, хватит и суток? И что за суперэффективный способ имеется у тебя в арсенале? — кажется, сарказм сегодня бил через край, но я уже была на взводе, не в силах притормозить на светофоре.       Он молчал, а я не понимала, о чем он думает. Странно. Мы были до такой степени близки, что я почти всегда читала мысли по его лицу, но не в этот раз. В этот раз он молчал и неотрывно смотрел сквозь мои янтарные радужки так, точно пытался добраться до самой глубины того, что скрывают широко раскрытые глаза. Становилось неуютно, и я непроизвольно поежилась.       — Надо просто проверить, — Гарри сказал это так тихо, что я еле расслышала окончание фразы.       — Что? — решила переспросить, абсолютно перестав понимать, о чем он говорит.       — Мне просто надо проверить.       — Чт...       Он резко потянул меня за руку, и я почувствовала, как его рот буквально впечатался в мои губы, не давая даже малейшей возможности избежать контакта.       Его губы были мягкими, а Гарри настойчивым. Организм словно отказался передавать информацию в мозг, считая слишком фантастичным то, что сейчас происходило. А я... я просто окаменела, непроизвольно приоткрыв рот в изумлении, и ощутила его проскользнувший язык на внутренней стороне своих зубов.       Поцелуй со вкусом торфа, подпаленной дружбы и чудовищной ошибки.       Движения фиксировались сознанием как в замедленной съемке — с небольшой оттяжкой, время, казалось, теперь измерялось в миллисекундах. И где-то на шестидесяти тысячах я оттаяла, уперевшись кулаками в его грудь, и решительно отпрянула от него.       — Что... Что ты делаешь? Что... Мерлин, что, черт возьми, происходит? Гарри, ты сошел с ума? — от нервозности я безостановочно тараторила первое, что приходило на ум, и, прикрыв глаза руками, попыталась успокоиться. Поверить в реальность происходящего казалось невозможным.       — Гермиона...       Вздрогнув от прикосновения к локтю, в попытке убрать мою руку от лица, я поддалась. Не могла смотреть на него, просто не могла, Мерлин, не в данный момент. Остановила взгляд где-то чуть ниже его шеи и сквозь дрожащие от подступающей истерики губы сипло произнесла:       — Мне надо... Мне надо проветриться, — и ринулась в сторону входной двери, почти перейдя на бег.       — Гермиона... Гермиона! — стальные нотки его голоса — это все, что я смогла услышать, прежде чем судорожно вдохнула прохладный ночной воздух. Тяжелая дверь с лязгом захлопнулась за мной, отрезая его следующие слова.       Не тот момент, когда я была готова слышать и слушать.       Благополучно вернувшись в настоящее, я посмотрела на своего собеседника и закусила губу, не желая признавать свой непредумышленный обман. Но, тяжело вздохнув, решила не утаивать правду:       — Поцелуй. Был всего лишь один поцелуй. Я его оттолкнула и сбежала, и больше мы никогда об этом не говорили.       Брови Оливера взлетели вверх, образуя на его лбу две странные параболы, и он было взял в руки бокал, но передумал, решив вставить свой вопрос до того, как обжигающий горло напиток притупит его ошеломление.       — То есть, вы решили, что это неважный пункт в разрезе ваших отношений? Я имею в виду, почему вы даже не обсудили причины.       — Ну... мы... Я. Я думала, что он был пьян и, видимо, пытался что-то доказать, но выбрал странный способ.       Все больше ощущая себя загнанной в угол, я почти застонала от бессилия.       — Да просто не хотела последующей неловкости, вот и все. Мне нужен был друг. Нужен был он, и я не хотела надумывать себе черт-те что. Ну кто не творил глупостей, когда был пьян?       Оливер явно не верил мне или не верил в то, что мы могли быть так безрассудны, спустив все на тормозах. Его насмешливая улыбка, которую он и не пытался скрывать, довольно четко передавала мысли.       — И Гарри тот вечер тоже не волновал? Пойми, Гермиона, друзья не целуют друзей просто так, пытаясь что-то доказать. Или ради развлечения. Ну может и целуют, но не с такой историей, как у вас. Неужели не было никакого щелчка?       — Не знаю. Наверное, предпочла об этом не думать, чтобы наша дружба осталось такой же, как и была. — Я нервничала, а его снисходительный взгляд, которым он щедро меня одаривал, всколыхнул непрошеные эмоции. — Да что я тут с тобой объясняюсь, как на сеансе психоанализа! Да, не по-взрослому. Да, неправильное решение. Но что ты от меня хочешь? Мне было двадцать!       — Я ничего от тебя не хочу, Гермиона. Успокойся. Простое любопытство.       Разведя руки в примирительном жесте, Оливер попытался объяснить:       — То, что ты рассказываешь, так не похоже на тебя, девушку, просчитывающую каждый свой шаг с одиннадцати лет. То, как ты убегала от реальности, просто не вписывается в рамки твоего образа в моей голове.       — Да уж... я умею удивлять. Только не тогда, когда нужно.       — О-о-о, ты точно умеешь, — Вуд кивнул в сторону кого-то в противоположной части зала. — Мы думали, что это, вероятно, из-за него. Что Гарри так и не смог простить и отпустить прошлое.       Я проследила за его взглядом, заранее понимая, о ком он говорит. Для этого не нужно было обладать даже минимальным даром предвидения, слишком уж очевидно было предположение.       — Нет, он здесь ни при чем. Хотя при чем. Но не из-за предубеждений. Просто... Думаю, для Гарри он стал точкой невозврата.       — Он потрясающий. Совсем не такой, каким мы себе его представляли. Он смешной и галантный, и у него фотографическая память. Клянусь, он помнит все двести пятьдесят два пункта из Свода правил этикета для чистокровных. Я проверяла.       Прервав свои получасовые дифирамбы ради очередного куска вкуснейшего яблочного крамбла, я расплылась в улыбке. Мерлин, фразы вылетали сами. Я как будто не могла перестать о нем говорить.       — И, знаешь, он так играет на фортепьяно, почти что мастерски, а придуманные им мелодии… м-м-м... пронизывают душу. И я постоянно смотрю на его пальцы. Не исключено, что у меня какой-то фетиш, но они такие аристократически длинные и...       — Гермиона, прекрати, — резко перебил меня Гарри, рукой взъерошивая свои волосы. Он чуток походил теперь на безумца, но ему так даже шло. — Я больше не могу о нем слушать.       — Ну прости, но ты вечно говоришь о своих девушках, включая информацию об их удивительных навыках в постели. А мне и слова сказать нельзя?       Он поднес руки к вискам, растирая их круговым движением, а потом поднял на меня веки. И если сначала мне показалось, что у него раскалывается голова, то взгляд ясно передавал болезненную усталость и что-то еще, что я никак не могла уловить. Нечто, кричащее запредельно громко, но доходящее до порога моей слышимости, как парселтанг.       — Гермиона, пожалуйста. Давай без подробностей.       Я пожала плечами, решая отступить и не мучить его своей личной жизнью, но сочла такое поведение крайне странным.       — И когда ты додумалась? — с небольшой долей ехидства поинтересовался Оливер.       — О чем?       — О его истинных чувствах. О том, что он не воспринимает тебя как подругу.       — А... Он сам мне сказал. Спустя год после инцидента... Ну, с поцелуем.       — Год? Парень долго держался. — Вуд, казалось, до сих пор не мог поверить в то, что это действительно возможно. — И ты совсем ничего не замечала?       — Черт, Оливер, ты сейчас серьезно? Если бы я хоть что-то замечала, то не дала бы этой ситуации зайти так далеко, — с явным раздражением в голосе выпалила я и, склонив голову к облокотившейся на стол руке, на секунду приложила ладонь ко лбу. — До сих пор не понимаю, как я могла быть до такой степени слепа...       Свет погас, на сцене под лучами прожекторов выступала какая-то группа, название которой я не вспомнила бы даже с палочкой у виска. Вуд задумчиво вертел в руке бокал, ловя стеклянной поверхностью цветные огни.       — И как давно он тебя любил?       Почти что физически ощущая, как мои глаза сквозят горькой печалью, я отвела взгляд и глухо произнесла:       — Слишком давно, чтобы откатить историю назад.

Ólafur Arnalds & Alice Sara Ott — Written in Stone

      Я запахнула пальто и подняла воротник, ветер нещадно трепал мои волосы и основательно продувал шею, пока я шла к нашей скамейке в парке.       Гарри уже ждал меня. Удивительно для человека, который всего раз за два года смог вовремя прийти на работу, про наши с ним встречи можно даже не говорить.       Я широко улыбнулась при виде беспорядочного хаоса на его голове и заключила в крепкие объятия.       — Привет, — он опалил мне ухо своим дыханием.       — Привет, мы же только вчера виделись.       Поттер протянул мне кофе, и я с удовольствием сделала глоток, чтобы немного согреться при такой ветреной погоде.       — Прости, что выдернул из дома, но я очень рад тебя видеть.       — Ничего, — я махнула рукой, присела на скамейку и поставила бумажный стакан на уже протертую временем доску. — Я просто собирала вещи. Надо успеть до завтра, у нас заказан портключ в Лиссабон на десять утра. Ты же знаешь, что я там никогда не была? Хотя вряд ли бы ты не запомнил, если учесть мое бесконечное нытье по данному поводу, — я беззаботно рассмеялась и убрала волосы, разлетающиеся от встречного ветра, под воротник. — Ты хотел что-то обсудить?       Он смотрел нечитаемым взором, заставляя меня нервничать, будто в преддверии плохих новостей. Все-таки война оставила на каждом из нас свои отпечатки, которые возможно вывести исключительно Адским пламенем.       — Я тебя люблю.       Я чуть выдохнула, думая о том, что новости о смерти кого-то из близких не начинают с подобных фраз, а остальное можно вполне пережить.       — Я тебя тоже люблю, Гарри. Так что за срочность?       — Нет, Гермиона... — переполненный не присущей ему осторожностью, он положил ладонь на мое запястье, — Гермиона, я тебя люблю, — и, видя мои нахмуренные брови и слегка склоненную в недоумении голову, уточнил, — я в тебя влюблен.       Был какой-то глухой стук в ушах.       Влюблен.       Взгляд пытался сфокусироваться на его радужках.       Влюблен.       Информация не могла пройти восьмой нерв и дойти до мозга.       Он был влюблен. В меня.       Осознать то, что он только что произнес вслух было настолько сложно, будто я из реальности прыгнула прямиком в кроличью нору.       Я не могла говорить. Не то что говорить. Я не могла дышать.       Я словно провалилась под арктический лед: руки отказали, ноги стали тяжелее, огромный неповоротливый камень, расположенный в одном из предсердий тянул меня вниз, дыхание перехватило — я захлебывалась водой. Целиком и полностью состоящей из откровений.       А он что-то говорил и говорил... И вроде бы объяснял, когда это началось, когда он понял, что его чувства больше, чем дружеские, что-то еще... Но стук в моей голове шел по нарастающей и отметал любую возможность вслушаться во фразы.       — ...ты мой самый близкий человек...       Иррациональная паника сдавливала грудную клетку.       — ...когда ты начала с ним встречаться, я думал, что убью его, потому что у него есть то, чего нет у меня...       Я пыталась сделать вдох, но спазм не отпускал гортань, и воздух, пытавшийся продраться в легкие, лишь царапал сухое горло.       — ...я поцеловал тебя, а ты... Ты сбежала. Я не знаю, о чем ты думала... Честно, даже не имею представления, что было в твоей голове в тот момент, но я хотел этого, Гермиона. Хотел проверить накручивал ли я себя или слишком долго не понимал, что нужный человек всегда был рядом. И я почувствовал то, что не чувствовал ни к кому другому, прикоснувшись к твоим губам. Понимаешь?       Я ничего не понимала. Не понимала, как вчера моя жизнь была в полном порядке, а сегодня я пытаюсь собрать по паркету обломки одной из самых важных ее частей, не понимала, как вслед за эйфорией может наступить такой парализующий страх, что кровь застыла в жилах, держа меня на грани отключения, не понимала, как это не может быть дебильной шуткой, которые так любит Поттер.       Шутка. Это определенно была какая-то шутка. Он просто не мог быть серьезен. Это, должно быть, какой-нибудь очередной спор с Симусом — кажется, что-то пошло не так, и стадия отрицания настигла меня гораздо позже, чем должна была.       Гарри прорвало как плотину, голос содрогался, обрывки фраз переходили в истерический смех. И чем больше он говорил, тем яснее все виделось не розыгрышем, а семидесятиметровой приливной волной, накрывающей меня с головой.       — ...в тот момент я понял, что не могу радоваться за то, что тебя обнимает кто-то другой, не могу спокойно реагировать на то, что кто-то касается твоих тонких плеч, будто имеет на это право, не могу думать о том, что кто-то целует твои родинки на шее, что собственнически сжимает твои бедра в кладовке Министерства, что считает тебя своей... — Гарри, нервно усмехнувшись, покачал головой и закрыл лицо руками, не в силах справиться с эмоциями.       — ...я думал, что запутался в ощущениях, тогда в палатке... — Было отчетливо видно, как сложно ему даются слова, которые он держал в себе годами.       В палатке.       Годами.       Меня резко накрыло осознание масштаба катастрофы. Это длится годами.       Я годами приходила к нему с бутылкой вина после неудачных свиданий, а порой и очень удачных, и рассказывала о своих отношениях в таких подробностях, о каких в приличном обществе предпочитают не упоминать. И он всегда слушал, ни разу ничего не сказал, не намекал на неуместность и не подавал виду, что внутри него клокочет буря.       Блять.       Я опустила взгляд, пытаясь нащупать асфальт под кружащимися в бешеном ритме пульса ногами. А когда подняла его вновь, пронзительные глаза цвета надежды неотрывно смотрели на меня. Есть какая-то ирония в том, что именно я дала название их изумрудному оттенку. Но никогда не думала, что через годы для меня он станет розовым туманом после крушения самолета, а для Гарри — дождем, смывающим всю тяжесть с души.       — Я знаю, что не имею права вываливать на тебя все это накануне переезда, но я так больше не могу. Не могу день за днем наблюдать за тобой и думать о том, как могло бы быть. Что мы могли бы быть вместе. Вдвоем. — Резкий выдох и на губах отпечатывается горькая ухмылка. — Прости, я не столь благороден, чтобы радоваться, что ты счастлива с кем-то другим.       Раздался бой часов с противоположной стороны улицы, знаменующий то, что наступил полдень. Уже прошло сорок минут. Сорок минут, за которые я еще не вымолвила ни слова.       Продолжительное оцепенение отозвалось покалыванием в подушечках пальцев, я посмотрела на них и поняла, что могу двигать головой — фантомное окоченение прошло.       Я вернулась.       — Гар-ри... кхм... — хрипло начала я, пытаясь сформулировать мысли — Гарри, ты действительно запутался. То, что ты чувствуешь — это не любовь, а привязанность. Мы столько всего вместе пережили... и оставались совсем одни... и Сириус умер, а я была к тебе ближе всего, — с мягкой настойчивостью убеждала я. — Просто я всегда была рядом, а сейчас... сейчас ты ощущаешь себя одиноко, поэтому хочешь, чтобы и у тебя были отношения, в которых ты безусловно доверяешь.       Я почти перестала контролировать себя, хотя не сказать, что вообще хорошо с этим справлялась последние сорок минут. И сейчас активно жестикулировала прямо перед его лицом, чередуя повышенный тон голоса с успокаивающим. Только непонятно кого именно я пыталась успокоить: себя или его.       — А список тех, кому ты доверяешь, так ничтожно мал. Поэтому твой мозг подумал обо мне, но нет, ты чувствуешь не это.       Это. Просто это. Мне было невыносимо трудно произносить слово любовь, вкладывая в него истинный смысл, когда я думала о нас двоих. О моем друге. Лучшем друге, черт возьми.       — Ты воспринимаешь нашу близость как... как... Ты просто подменяешь понятия. Ты же не мог ощущать все это так давно, верно?       Мои глаза, метавшиеся в поисках выхода, пока я выдавливала из себя предложения, остановились на нем, уповая увидеть подтверждение собственной теории в его взгляде.       — Гермиона.       Я искала, действительно искала малейшую тень сомнения, легкую неуверенность в его словах, которая позволит увести разговор в более безопасные воды, но даже в том, как он произносил мое имя, звучала железная непреклонность.       — Мои чувства — не сиюминутный порыв, я не одинок и не раздавлен. Я анализировал, откатывал назад и снова анализировал свои мысли такое количество раз, что поразительно, как не сошел с ума. — Я ощутила касание к своим рукам и переплетение наших пальцев, но не могла отвести взор от его лица. — Я понимаю, что ты в шоке, и понимаю, что тебе нужно время. И ты можешь сколько угодно отрицать происходящее, но не говори за меня — это не изменит того, что я тебя люблю. И я в этом уверен.       Гарри был тверд и спокоен, а мне инстинктивно хотелось закрыть уши и не слышать его правды, заснуть и не видеть в его глазах странный коктейль из боли и надежды, перемотать пленку на полчаса назад, когда я еще не знала. Ничего не знала. Не знала, что гребаный астероид под названием чувства упал на столпы нашей дружбы.       Он наклонился и легко притронулся губами к моей щеке, а затем прошептал, будто кто-то мог нас услышать:       — Напиши мне, когда будешь готова поговорить.       И ушел.       А я еще минут пятнадцать пыталась справиться с оцепенением и трясущимися пальцами, пока ветер теребил блузку под распахнутым пальто. А после аппарировала, наплевав на чары секретности. Все мое здравомыслие на сегодня осталось на той потертой скамейке в Риджентс парке. На нашей скамейке.       — Попытка сохранить дружбу провалилась?       — Я...       Неожиданно нас перебила ни кто иная, как Астория в девичестве Гринграсс, не постаревшая за прошедшее время, казалось, ни на год. Неизменно красивая, с вечно идеальной прической и тихим мелодичным голосом. Я относилась к ней нейтрально, но, очевидно, Вселенная хотела сделать из моей жизни какую-то сатирическую пьесу, иначе не было другой причины тому, что именно этот человек появился на горизонте сегодняшним вечером.       — Гермиона, мистер Вуд, — учтиво кивнула она Оливеру и переключила внимание на меня, — зимой видела твою дочь на перроне — копия тебя.       — Да, — я искренне улыбнулась, вспоминая о девчонке с невыносимой любознательностью и буйными кудрями, — и характером пошла в меня, маленькая зануда.       — Тоже Гриффиндор? Хотя непонятно, куда склоняется чаша весов в вашей семье.       — Нет. Чистый Когтевран. Шляпа готова была выкрикнуть факультет еще до того, как она села на табурет и начала засыпать ее бесконечными вопросами, где она берет строчки для своих песен, и почему нельзя иметь принадлежность к двум домам одновременно.       — Полная противоположность твоему сыну, — отметила Астория и, многозначительно усмехнувшись, добавила, — видимо, он пошел в отца.       — Как и твой.       — Это точно. — И слегка театрально приложив руку к груди, она продолжила. — Моя любовь к сыну, конечно, безгранична, но клянусь, как только он отправится в Хогвартс, я спрячу бесконечные, разбросанные по всему дому, метлы в самый дальний чулан в поместье.       — Вряд ли его отец со своим опытом в поисках не обнаружит их меньше чем через час.       — Посмотрим.       Она хитро ухмыльнулась и, зацепившись взглядом за кого-то в толпе, ретировалась со словами:       — Прошу прощения, мне необходимо переговорить с миссис Нотт. Рада была увидеться, Гермиона.       — И я.       Сбоку хмыкнул Вуд.       — И я... — медленно повторил он, намеренно акцентируя на этом внимание. — Ты не общаешься с Поттером, но поддерживаешь связь с его женой? — судя по насмешливому тону Оливера, он считал эту ситуацию, если не нелепой, так уж точно наполненной сюрреализмом.       — Мы обе в попечительском совете, и она отнюдь не плоха, в отличие от ее сестры. — Я неопределенно пожала плечами. — По крайней мере, меня не раздражает. Большую часть времени она довольно тихая.       — Конечно, собственно поэтому Поттер и выбрал ее: тихая, не мешает и не задает лишних вопросов.       Во мне вспыхнуло возмущение, по всей видимости, Вуд забыл о манерах и перешел грань приличий. Стоило закрыть данный вопрос раз и навсегда.       — Я не знаю, почему Гарри женился на ней, но мы с ним не друзья, и я не думаю, что имею право высказывать мысли по данному поводу. Впрочем, как и ты.       — Ладно-ладно. Ты права.       Оливер немного смутился и подлил мне вина в бокал, вероятно, рассчитывая задобрить и вернуть хорошее расположение духа. Я видела изогнутую в удивлении бровь и слегка напряженный взгляд мужа, сидящего за соседним столом и, очевидно, недоумевающего, с чего вдруг я решила сегодня напиться.       — И вот мы вернулись к нашему вопросу: ты думала у вас получится остаться друзьями?       Мое лицо смягчилось, и я начала теребить свои иссиня-черные ногти, досконально обдумывая ощущения в тот период жизни.       — Я была напугана и не могла мыслить рационально. Думала, что эмоции сойдут на нет, и мы сможем оставить все позади.       — По моему опыту, Гермиона, такие ситуации безнадежны...       — Я знаю. Глупо было даже думать о таком. Но надежда умирает последней, да? — я подарила ему грустную улыбку и отвернулась к сцене, предаваясь воспоминаниям.       Мы встретились спустя две недели после моей короткой записки «Я готова».       Я не была готова даже на треть, я не нашла выход, не обуздала чувства, но и держать Гарри в неведении больше не могла.       Он стоял на пороге, засунув руки в карманы, и наблюдал за моей нерасторопной походкой по мостовой к Гриммо. Не знаю, зачем я предложила встретиться там, наверное, не хотела, чтобы лишний раз подслушивали наши разговоры, но только на подступах подумала, что возвращение в этот дом — крайне плохая идея.       Неловкое приветствие и никаких дружеских поцелуев. Теперь каждый жест, прикосновение, слово имели другой смысл. Все изменилось. И это было так пульсирующе больно, что хотелось выть, но я стиснула зубы и шагнула через порог.       — Кофе?       — Нет, спасибо.       Мерлин, мы были как чужие. Люди, встретившиеся впервые на перроне. Пара упаковок вежливости и ни грамма теплоты. Пять градусов по Фаренгейту.       — Ты не чувствуешь того же самого, Гермиона, — успел выпалить он до того, как я открыла свой рот, чтобы произнести подготовленную речь. Он стоял спиной, но я буквально кожей ощущала напряжение, напрочь заполнившее всю кухню, и будто видела, как он прикрыл веки в разочаровании. Гарри мог быть бесхитростным и местами излишне простым. Но эмпатии ему точно было не занимать.       — Гарри... я не могу. Ты мой друг, всегда им был. И я просто не способна сказать тебе то, что ты хочешь услышать, потому что это будет ложью.       Рвущиеся наружу слезы вынудили спрятать лицо в ладони. Да, ненадолго хватило моей выдержки, а ведь обещала же себе. И через призму шума от собственного дыхания услышала тяжелые шаги, с каждым вдохом приближающиеся ко мне.       Он чуть надавил, чтобы убрать мои руки, и большими пальцами провел по щекам, заканчивая движение в уголках глаз. Гарри не отпускал меня, смахивая соленые капли, грозившие перерасти в неиссякаемые ручьи, так долго, словно прощался.       — Прости.       — Чт-о? — ответила я, прерывисто всхлипнув.       — Прости, что все разрушил.       Казалось, что в его глазах я видела отражение собственных чувств — неподдельную боль, вязкое отчаяние и щемящую сердце горечь. Но там, на душевных окраинах, ютилось смирение.       Он быстро перешел к этапу принятия, в то время как я еще цеплялась за стадию торга.       — Мы же можем попробовать вернуть все назад? Как было. Хотя бы наполовину.       Обилием жалости в моем голосе можно было напоить всю Англию. Дважды.       — Гермиона... — Гарри вздохнул, совершенно привычным жестом заправив прядь мне за ухо, но с какой-то особой нежностью. — Ничего не будет как прежде. Мы уже не такие как прежде.       Я знала это. Знала, когда без конца рыдала в квартире после нашего предыдущего разговора, когда врала своему мужчине о том, что эмоциональная нестабильность вызвана гормонами, когда две недели безуспешно искала варианты, пытаясь обмануть саму себя, что у нас есть иллюзорное дружеское будущее.       — Я... не хочу тебя терять.       Я чувствовала себя маленькой девочкой, которой хотелось забраться под одеяло с головой и не возвращаться в реальность до тех пор, пока не перестанет быть так страшно. А мой лучший друг вел себя гораздо взрослее меня, будто взял на себя роль главного в доме, того, кто остался за старшего.       — Гермиона... — Он поднял на меня глаза. Безмолвная мольба и легкое отчаяние. Не веря, что ему придется произносить вслух очевидное, когда он почти на грани своего контроля. — Я люблю тебя. Но не смогу пережить это и двигаться дальше, если каждый раз при виде твоего почерка буду думать о том, как ты забавно морщишь нос в начале очередной романтической комедии, раздражаешься от безответственности своих коллег и курьезно плюешься, пробуя устрицы, но пробуешь их снова и снова... И улыбаешься. Я не смогу не думать о том, как ты улыбаешься.       — Гарри...       — Гермиона, я тебя прошу.       — Я не могу.       — Тебе придется. — Такие знакомые металлические ноты его голоса. Он для себя все решил. — Придется отпустить меня. А мне придется отпустить тебя. И, возможно, это будет самая большая ошибка в моей жизни, но иначе ни у одного из нас не будет и шанса на счастье.       Я молчала. Мне просто не верилось, что это и есть конец. Десятилетней дружбы, которая заставила нас пройти через столько испытаний, но не выдержала банального влечения.       Он подушечками пальцев почти невесомо спустился от моего лица, коснулся плеч, локтей и запястий, будто пытался запомнить ощущения. Пытался запомнить меня. И, наконец, отпустил. А после стремительно сделал шаг назад, видимо, боясь передумать.       — Уходи.       — Гарри...       — Уходи, Гермиона. Уходи!       Двигаясь в сторону двери, я в последний раз бросила на него прощальный взгляд. Мой лучший друг стоял, чуть сгорбившись, опираясь двумя руками на столешницу и опустив голову вниз. Скорее всего думая о том, что через мгновение, со звуком старой, слегка скрипящей при повороте ручки, к нему добавится приставка экс.       На улице моросил мелкий дождь, и мне хотелось кричать, лишь бы смыть шлейф сквозящей в деталях шаблонности.       Все просто не должно было закончиться так.       Но горло раздирало от невысказанных слов, в сердце была слякоть, а я шагала навстречу совсем неизведанной мне жизни — без Гарри Поттера.

Frédéric Chopin — Три вальса, Опус 64: №2, до-диез минор

      Я почувствовала его длинные пальцы пианиста, проводящие линию от моего плеча до позвонков на шее, за пару секунд до того, как услышала низкий, чуть хриплый голос, до сих пор вызывающий у меня мурашки.       Драко.       Он любил три вещи на свете:       Чистый бренди, симфонии Моцарта и квиддич по пятницам.       Ненавидел новостные сводки по утрам, разговоры во время секса и йоркширский пудинг.       Испытывал восторг от игры дочери на скрипке.       И гордился одаренностью сына в зельеварении.       Он был эмоционален, педантичен и божественно целовался.       ...А я была его женой.       — Дорогая? Ты готова идти?       Я улыбнулась, зная, что по нему впору было сверять часы. Время пролетело почти незаметно. Как пятничными вечерами в хогвартской библиотеке, которые Малфой и тогда неизменно прерывал своим внезапным появлением. Пунктуальность, взращенная в нем аристократическим воспитанием и отточенная бесчисленными деловыми встречами почти до идеала, никогда не давала сбой.       А значит этот вечер подошёл к концу.       — Да, — я аккуратно встала со стула, стараясь не зацепиться каблуками о подол невероятного длинного платья, которое опрометчиво надела сегодня, — мы уже закончили.       — Вуд, — Драко, как всегда, был безукоризненно вежлив, протягивая руку для рукопожатия.       — Малфой.       Оливер потянулся к моей щеке, и задержавшись около нее чуть дольше приличного, прошептал на ухо:       — Ты по нему скучаешь?       Признайся. Просто признайся.       Одними губами, практически не произнося ни звука:       — Катастрофически.       Взрыв. Редюиты пали. Но удивительно — стало легче. То, что я прятала внутри столько лет, то, что тяготило меня... исчезло, как только я призналась в этом сама себе. Словно к израненной душе применили Эпискеи. И я снова задышала полной грудью.       Я потянула Драко к выходу. Тепло его ладони, перехватившей мою руку, лилось по всему организму, занимая освобожденное от тяжести место. И это ощущалось так правильно. Всегда правильно.       До двери оставалось меньше ярда, когда я оглянулась и, снова найдя глазами Вуда, окликнула его:       — Оливер! Спасибо за разговор.       Он понимающе кивнул в ответ и отсалютовал мне своим напитком.       Я улыбнулась, Драко нежно поцеловал меня в висок и, положив руку на талию, подтолкнул в направлении каминов.       — Как прошел вечер?       — Был полон воспоминаний.       — Я скучал.       — Я даже не сомневалась.       — Этот вечер был слишком долог.       Я повернула голову, чтобы посмотреть в его искрящиеся хитростью глаза.       — Как я понимаю, теперь ты хочешь восполнить потраченное время?       — Естественно, не зря же я позволил тебе купить такую дорогую, но огромную кровать.       Мой звонкий смех эхом раздался по каменному дымоходу и улетел куда-то в сторону гриффиндорской башни, пока Драко подбрасывал вверх летучий порох.       — Малфой Мэнор.

***

      Прошло двадцать лет с момента нашей победы и семнадцать с проигрыша в моей личной битве за дружбу.       За минувшие годы в попытке понять, как я упустила столько сигналов, мне приходилось бесчисленное количество раз поднимать архивы памяти, буквально выворачивая наизнанку все, что было связано с нами двумя.       Наверное, я думала, что найдя ответы, мне станет легче.       Наверное, я думала, что все могло быть иначе. Но годы размышлений привели лишь к подтверждению аксиомы — у нашей истории был возможен только один финал.       Я искренне благодарна Гарри за то, что он смог проявить твердость, потому что у меня никогда не хватило бы духу от него отказаться. И, слыша о нем от наших общих знакомых, я надеюсь на то, что он счастлив, блокируя иные мысли настойчиво пролезающие ко мне в голову.       Мы не общались семнадцать лет, но каждый день рождения я получаю букет из незабудок. На карточке всегда одна и та же подпись:

«С любовью, Гарри».

      Прошло семнадцать лет. Я так и не смогла выжечь его из памяти. Он не смог выжечь меня из сердца.