сонный паралич

Это просто сон. Еще один сон, как и тысяча снов до него: хаотичный, бессмысленный, слепленный на скорую руку из страхов и комплексов, вывернутый наизнанку, живым мясом ложащийся на раскроенный череп - но все еще просто сон, просто сон, просто сон. Генри держит глаза закрытыми и сжимает челюсти до зубной боли, жалкой мантрой вбивает в голову гвоздь за гвоздем, сжимается в ком тревоги и отчаяния, каждой чешуйкой кожи стараясь избежать прикосновения горячих трепещущих антеннами подвижного насекомого пальцев, но чем сильнее сокращаются его мышцы, чем плотнее сжимается в животе клубок внутренностей, тем мертвее становится хватка и тем тяжелее ощущается окаменевшее тело - он обездвижен. Не Им, но самим собой. Сонный паралич - или его извращенная версия, навеянная уставшей голове трупным мороком, тянущимся по полу от мраморных стен - давит на грудь жилистой ладонью и ласкает отросшими ногтями, будто острием копья Лонгина, левое подреберье. Генри сквозь гул самоубеждения вдруг задумывается, что не стоило снимать рубашку на ночь: так бы прикосновения несуществующих рук к телу опаляли кожу меньше, а еще плечи не исходили бы дурацкими мурашками. Ему хватает отчаяния на то, чтобы коротко улыбнуться, прежде чем снова поникнуть: его щеки с приторной материнской ласковостью касаются сухие обветренные губы, и вместе с ними глотки касается приступ тошноты. - Нет, хватит... - бубнит он едва шевелящимися губами и снова пытается вырваться, но тело не слушается, конечности не разгибаются. - Хватит, перестань... Оставь меня в покое... Генри на удивление не чувствует угрозы своему телу - в конце концов, сколько раз он уже умирал внутри чьей-то головы, растерзанный собаками, пожранный истекающими черной кровью призраками, переломленный пополам огромными лапами голодных человекоподобных существ, изувеченных чужим воспаленным мозгом? - зато угроза сознанию ощущается особенно остро. Для Уолтера чужой разум - булавочная подушечка, и с каждой секундой, безвольно проведенной в его руках, Генри кажется, что вглубь его истерзанной головы сквозь щели слезных каналов входят тонкие стальные иглы, оставаясь жемчужными бусинами искусственных слезинок в уголках глаз. - Тихо, тихо... - нежно шепчет Уолтер, вдавливая кончики пальцев в живот Генри, заставляя его тревожно, до боли в солнечном сплетении втянуться. - Это ведь просто сон, не нервничай так. Если ты будешь сопротивляться, ты разгневаешь Ее. Ты ведь помнишь, что происходит, когда Она злится? Она наказывает тебя. “Ты - единственный, кто наказывает меня, при чем черт вообще знает за что”, - думает Генри, прежде чем Уолтер поднимает руку к его лицу и обводит кончиком указательного пальца его губы; Генри морщится и пытается отвернуться, но мышцы шеи сводит болезненным спазмом, будто к каждому мускулу присоединили электрические провода. Он давится слюной, морщится и невольно запрокидывает голову, затылком опираясь на подставленное костистое плечо. Только теперь он начинает понимать, что сидит на коленях Уолтера: от него пахнет опавшей листвой, влажным черноземом, пластиком и... Кровью. Кровь старательно перебивает все остальные запахи, медленно заползает ленивыми липкими слизнями в ноздри и упрямо поднимается в носоглотку - тошнота сдавливает горло сильнее, перед закрытыми веками, пульсируя, расползаются бензиновые пятна нейронных вспышек. Генри чувствовал себя точно так же, когда в старшей школе впервые выкурил сигарету - на спор, быстро, чтобы никто не заметил. - Мне так жаль, что ты видишь во мне мучителя, Генри, - Уолтер прихватывает губами мочку его уха, оттягивает, посасывает, спуская с шеи на плечи волны отвращения и странного наркотического удовлетворения, всасывающегося в окаменевшее тело приятным покалыванием. - Но как я могу злиться? Ты видишь то, чего не видят другие, ты непорочен, ты абсолютен в своей справедливости; если я в твоих глазах мучитель, значит, за мной есть вина, верно? Генри нервно сглатывает. Пальцы сдавливают его трахею, выбивают из горла судорожный сиплый стон. - Верно? - переспрашивает Уолтер и одергивает руку. Генри несколько секунд выжидает, пытается определиться, какого ответа от него ждут: стоит принять на себя роль нелицеприятного судии и объявить приговор, или прикинуться безвинным агнцем и простить все грехи согрешившему? Что из этого должно было толкнуть его к плахе, а что - развязать руки? - Я... Не хочу никого судить... - рвано выдыхает он, все еще чувствуя, как кадык подрагивает, втиснутый между в щель между двух пальцев. - Но ты... Ты делаешь мне больно. Уолтер трепетно тычется носом в основание его шеи; короткая редкая щетина покалывает, щекочет немеющую от волнения кожу, сухие губы навязчиво зацеловывают мурашки и родинки. Он замирает на несколько секунд и глубоко вдыхает, впившись пальцами в ребра Генри так, что кожа под ними сиреневеет, наливается соком будущих гематом. Генри мелко трясет: ему кажется, что его кости вибрируют, стираются друг о друга, бьются хрящами и крошатся от приступа паники, целиком захлестнувшей его парализованное тело; но поверх паники ложится обманчивая ласковость нежных прикосновений, оборачивает, кутает оголенные нервные сочленения в мягкость дыхания и трепетность губ - так от человека к человеку передается любовь, которой Генри не доставалось ни в детстве, ни в юношестве, ни теперь. Уолтер знает чувство отречения лучше других и, возможно, даже лучше Генри, поэтому партию в игру на чужом одиночестве ведет с уверенностью опытного шулера: кому из них в конце концов достается иллюзия всеобъемлющей нежности - вопрос риторический. - От тебя пахнет молоком... - мечтательно шепчет Уолтер и тихо, надрывно смеется, крепче прижимая Генри к себе, как будто пытаясь впитать его запах собственной кожей; грязная одежда хрустит и мнется, пуговицы въедаются в спину Генри, втесываются между позвонками, но даже через одежду он чувствует, насколько Уолтер горячий - мертвое тело таким быть не должно. - Тепло, сладко... Как от теленка, который отбился от матери. И как теленок, ты беззащитен - значит ли это, что я играю роль твоего мясника? Генри хочет сказать, что не все в мире зиждется на аллюзиях и метафорах, что людям можно быть друг для друга не мясниками, не судьями, не искусителями, не палачами, а просто людьми, но, стоит только ему открыть рот, как сильные челюсти захлопываются капканом на его шее, погружая зубы вглубь кожи, вглубь плоти с легкостью бритвенного лезвия. Он растягивает губы в болезненной гримасе, распахивает рот, пытается закричать, но мучительное оцепенение обматывает гортань колючей проволокой, и Генри лишь рвано вдыхает, чувствуя, как отчаянно тело сопротивляется боли, а окаменевшая мышца - звериной силе челюстей. Вниз по его спине, огибая лопатку, скользит горячее, липкое - Уолтер льнет губами к раскрытой ране, накрывает горячим языком, распуская по телу лихорадочный жар, - и медленно, мучительно медленно боль отступает, расходится трепетом по мышцам, провоцирует зарождение нового тревожного чувства, голодно цепляющегося за внутренности и скручивающегося змеей в животе. Подняв руку к лицу Генри, Уолтер проталкивает вглубь его открытого рта средний и безымянный пальцы, и, не успев себя одернуть, Генри обхватывает их губами, бессильно, по-собачьи доверчиво облизывая. Горячая сухая кожа отдает сладостью - то ли медовой, то ли трупной, - и Генри торопливо сглатывает подступившую слюну, когда ногти впиваются в сердцевину языка. Странное тревожное чувство взбухает и разрастается опухолью, разливается томным пожаром по телу и яростно старается перекричать боль. И ему удается. Это сон - а в мире снов Уолтер диктует свои правила из реальности, как из податливого пластилина, лепит свою версию событий. И в этой реальности (по крайней мере сейчас) нет места боли в привычном ее понимании, есть лишь ее отголосок, игриво покалывающий черепную коробку у основания позвоночника - как приятное пощипывание языка острым перцем - чтобы контрастом усилить последующее за ней удовольствие. - Генри, Генри, Генри... - шепотом повторяет его имя Уолтер, оторвавшись от кровоточащего плеча; кожу с глубоким оттиском зубов стягивает и обжигает дыханием, и от мельчайшего колебания воздуха вокруг мелкие волоски у на шее Генри встают дыбом, как наэлектризованные. - Знаешь, а ведь мы с тобой похожи - почти как братья. Когда мне было двенадцать, я постоянно просыпался с сонными параличами, совсем как ты сейчас. Он давится едкой ухмылкой и медленно ведет пальцами свободной руки по спине Генри, размазывая по ней кровь, что-то выписывая; закрыв глаза, Генри пытается почувствовать кожей, что именно. Он представляет, как на его спине наконец расцветает долгожданное “21121”, и подсознание дорисовывает вслед за кровавыми мазками глубокие порезы, сквозь бордовые щели которых проглядывается натянутая стальными жгутами мышечная ткань. Он может поклясться, что чувствует, как кожа под пальцами Уолтера зудит и нарывает, покрываясь мурашками от липких прикосновений. - Я лежал плашмя на грязном матрасе и, глядя в потолок, видел в его трещинах лица существ, которых никогда не существовало, и иногда мне казалось, что из-под кровати ко мне тянутся длинные черные пальцы, лезущие под резинку пижамных штанов, - он коротко перечеркивает выведенные цифры всей пятерней, смазывая их в бесформенное месиво, и жмется к спине Генри щекой; длинные ресницы щекочут угол лопатки - он умиротворенно закрывает глаза. - Знаешь, что мне говорили? Что это суккуб пытается растлить меня, сделать мое тело нечистым. И чем слабее воля - тем проще ему подчинить ее себе. Его настроение резко меняется: сомнительная ласковость на несколько секунд покидает его больной рассудок, и Уолтер, вытащив мокрые пальцы изо рта Генри, стискивает в кулаке его волосы и тянет голову назад, укладывая затылком на свое плечо. От острой боли Генри распахивает глаза, и впервые их взгляды встречаются так близко друг к другу; Генри невольно ловит себя на мысли, что у Уолтера восхитительно красивые глаза. Чистые, яркие, искренние - в них чертовщина пляшет с тем же яростным пламенем, с которым Иисус взирал на жителей Иерусалима, когда они кричали “распни его!”. Генри смотрит в эти глаза и не верит, что они видели больше смерти, чем жизни, потому что даже его взгляд на их фоне кажется пустым и бесчувственным. Ресницы слипаются слезами то ли от боли, то ли от бессмысленной жалости к мертвецу. - Ты такой красивый, - шепчет Уолтер ему в лицо с затаенной яростью в голосе и, наклонившись, ловит кончиком языка беглую слезинку, зализывает соленую дорожку. - Такой красивый и такой не мой. Прокушенная шея медленно онемевает, кровь сворачивается черными бляшками, в воздухе бурой взвесью поднимается металлическая сладость, будто комната стенами впитывает кровь и выдыхает пар щелями и трещинами в бетоне; у Генри кружится голова, глаза застилает то ли слезами, то ли кровяным мороком, и все, что он может сделать сейчас, чтобы почувствовать себя лучше хотя бы на долю — это смиренно опустить веки и позволить чужим рукам, чьими бы они ни были, объять его огрузлое, окаменевшее тело. Стоит отпустить мысль о том, что он сидит на коленях ласкающего его серийного убийцы, чьими усилиями он планомерно терял рассудок несколько невыносимо долгих дней подряд, и мгновенно становится легче дышать. Это просто сон. Уолтер спускает руки на его ноги, ласково гладит ладонями бедра, ведет пальцами внутрь, оставляя за собой батареи мурашек - Генри упорно не понимает, почему у него такие горячие руки, - кожа под его пальцами рдеет и разгорается, как облитая кипятком. Это почти приятно - чувствовать трение кожи о кожу, обмениваться теплом, обмениваться запахами, взращивать с кем-то боязливую близость, и Генри кажется, что он начинает понимать, почему маленький Уолтер верил рассказам про демона, пришедшего по его душу в сонном параличе. Так действительно ощущается искушение, первобытная похоть: как оцепенение, помутнение рассудка, отсутствие власти над собственным телом, мучительное желание вверить себя вожделенному существу. Генри далеки эти чувства: с младенческой колыбели он бесстрастен и холоден, спокоен, как пульс покойника - поэтому у него нет ни друзей, ни любовников. Но энергия Уолтера, взрывная, болезнетворная, токсичная, хаотичная по природе своей, берет его в плен и медленно всасывается сквозь кожу и прогрызенную рану на шее в тело, распространяется неизлечимой болезнью. Генри чувствует себя одержимым чувствами, которых никогда не испытывал, образами, которых никогда не видел, мыслями, которых никогда себе не позволял, и ему это... Нравится? - Я рад, - отвечает Уолтер вслух на его мысли и, перекинув его ноги, собственнически разворачивает Генри лицом к себе; Генри открывает глаза и наконец видит, как расцветают розовыми бутонами его кровоподтеки на груди Уолтера. У Уолтера на лице нежная, почти мученическая улыбка: так с икон, объятые золотым свечением нимба, улыбаются своим мучителям святые, зная, что те бросят их на съедение львам. Странный отчаянный порыв вскидывает руку Генри над головой Уолтера и опускает ее ладонью на жесткие, сальные волосы. Рефлекторно Уолтер как будто пытается избежать прикосновения, приподнимает плечи, старается отстраниться, спрятаться, как собака, которую всю жизнь били, прежде чем решились погладить, но стоит только Генри повести пальцами вниз по его волосам и зарыться ими вглубь светлых слипшихся прядей, коснуться кончиками пальцев затылка, взять тяжелую голову в свои руки, как видимая волна умиротворения расходится по телу Уолтера, снимая с него боязливое оцепенение. Он даже немного подается к руке, как будто показывая, что принимает сиюминутную ласку, прежде чем Генри одергивает себя и разрывает прикосновение. - Я грязный? - по-детски наивно спрашивает Уолтер и щурит глаза. “Я грязный”, - думает Генри, но ничего не отвечает. Его голова бессильно опускается на грудь. Он нервно смеется сам над собой, но принимает это как само собой разумеющуюся стадию принятия: у него не осталось сил ни на борьбу, ни на торги, ни на гнев, и он наконец принимает решение смириться с очередным сном, о толковании которого будет слишком стыдно спрашивать девочку по соседству. - Нам было предначертано встретиться, Генри, - Уолтер ласково трется кончиком носа о его ключицу и бегло касается ее губами, как богобоязненный послушник - припадает к мощам. - Все эти годы я искал умиротворение, и наконец нашел его. Нашел тебя. - Чтобы убить? - усмехается Генри, тем не менее, абсолютно безропотно позволяя сухим обветренным губам исследовать свою грудь. Уолтер похож на котенка, которого не научили играть - кусается, щипается, царапается, но просто потому, что не знает, как проявлять нежность иначе. На него даже злиться не выходит, когда он игриво прихватывает передними зубами задубевшую кожу - Генри только тяжело вздыхает, пытаясь усилием воли пресечь закономерную реакцию тела на неутихающие к нему прикосновения. В этом он не преуспевает; голова только сильнее кружится от мысли, что его возбуждает проклятый Уолтер Салливан, несколько дней назад превративший всю его жизнь в сцену из фильма ужасов. Насколько закономерно было, потеряв контроль над собственным телом, чувствовать себя именно так? - Смерть - не моя цель и не итог твоей жизни, - Уолтер поднимает на него взгляд и широко улыбается: ей-Богу, если бы он встретил Генри с этой улыбкой по ту сторону порога и предложил поговорить о религии, Генри бы не отказался. - Смерть — это инструмент, Генри. Инструмент, благодаря которому мы можем воссоединиться, понять друг друга, прикоснуться друг к другу, стать ближе, стать одним. Ты поймешь это, когда придет время. Уолтеру хорошо даются сладкие речи: было бы странно, не взрасти фанатизм, жестокость и пуританство грандиозного манипулятора. И все же Генри принимает решение с ним не спорить, даже мысленно. Он никогда не любил разглагольствовать о вещах, доказать или опровергнуть которые он не мог. Уолтер стоял обеими ногами в могиле. Ему определенно было виднее, чем в жизни человеческой является смерть. - Поцелуй меня, - мурлычет он и бегло облизывает сухие губы. Генри отчаянно борется с собой - до последнего не хочет, чтобы во всем происходящем была хотя бы малая доля его инициативы, - но жалость к этим влажным глазами и болезненная привязанность к чувству утоления одиночества берут над ним верх, и он целует. Уолтер не умеет целоваться, но хочет целовать: он цепляется за Генри, кусает его, мажет языком по языку и впивается пальцами в бедра до посинения, будто это он сейчас, а не Генри, из последних сил пытается удержать за хвост беглое видение. Генри полной грудью вдыхает его запах - запах сырой земли и крови, - и комната вокруг сливается в одно большое нефтяное пятно, проглатывает, пожирает стенами, давит на барабанные перепонки, заглушает биение сердца гулом пустоты. Генри чувствует, как что-то внутри его головы лопается, и кровь жирными темными бусинами скатывается по его губам и подбородку; его тело, полностью объятое чужими руками, чужой одеждой, чужим теплом, чужим запахом, становится вдруг таким горячим, таким невыносимо тяжелым, что, кажется, вот-вот разорвется, разлетится на множество крошечных кусочков. Уолтер ловит губами его кровь и смеется, беззлобно смеется, искренне смеется, как ребенок, получивший в руки долгожданную игрушку, и сквозь толстое стекло невидимого купала, под который его загнала проклятая комната, Генри чувствует, как влажный от крови рот осыпает поцелуями-укусами его грудь, как горячий язык вьется вокруг его сосков, как каждый миллиметр его кожи захватывает одно большое прикосновение, словно огромная, до потолка тень Уолтера прячет его, маленького, между своих обжигающих ладоней. Сердце его пропускает удар. Затем еще один. Затем еще. И, мучительно содрогнувшись всем телом, Генри стонет и сгибается пополам на своей кровати. Он один. Лунный свет мягко обрамляет силуэты стола и шкафа. В городе глубокая ночь, за стенами - мертвецкая тишина. Сонный паралич, напоследок пробежавшись холодными пальцами вдоль позвоночника, кажется, наконец отступает. Генри несколько секунд наслаждается спокойствием и, выпутавшись из одеяла, отправляется в ванную - хочется умыться, смыть с себя оцепенение вместе с порочными мыслями. В ванной он долго не сводит взгляда со своего отражения в зеркале: шею у основания его левого плеча венчает капкан человеческих челюстей ровным овалом вдавленных в плоть зубов.