Грешники остались

      Во сне Кли забавно сопит, и Кэйя не удерживается: прижимает к себе чуть сильнее, чем необходимо. На его порыв малышка начинает возиться, выказывая неудобство, обхватывает Додоко и заодно – меховую накидку, которую он небрежно накинул на плечи. Элемент одежды соскальзывает, но, к счастью, они уже у двери: капитан обнимает Кли одной рукой, а после вставляет ключ в замочную скважину.       Внутри чисто, почти стерильно. Наверняка работа Ноэлль. Он не заглядывал сюда две недели с назначения наказания, вынужденный ночевать либо в камере среди кип документов, либо на диванчике в кабинете – среди точно таких же кип. В вазе на прикроватной тумбе стоит букет паучьих лилий. На лепестки голубым ложится лунный свет. Кэйя по-доброму хмыкает на этот очаровательный жест заботы и мысленно делает заметку организовать для девушки ответный подарок.       Он стягивает с Кли шапочку, гладит по разлохмаченной макушке и накрывает одеялом. С завтраком дела обстоят плохо: из-за работы они опоздали в лавку, а новенькую печь в ресторан Сары должны были привезти через четыре дня. Хлопья на полке без молока пищевой ценности для ребёнка не представляли – по собственному опыту знает, что для детей пустая каша на воде хуже ложки рыбьего жира по утрам. Приходится задвинуть усталость подальше и спуститься к таверне.       Дилюка капитан застаёт перед уходом. Мужчина вешает на крючок фартук и, не глядя на позднего посетителя, кидает:       — Мы закрываемся. Приходите завтра.       — Я не займу вас надолго, мастер Дилюк, – сладким тоном обещает Кэйя.       Младший Рагнвиндр замирает. Сжимает ткань в кулаке.       — Мы закрыты, – повторяет он. От концентрации неприязни в двух словах любому стало бы дурно, но Альберих привык. – Я не делаю исключений. Особенно для вас, сэр Кэйя.       — Сделайте исключение для Кли, проявите понимание к скромному опекуну. Я куплю у вас молоко и тут же скроюсь, клянусь честью рыцаря. С глаз долой – из сердца вон.       Дилюк морщится. Каждый житель Мондштадта и, наверное, Ли Юэ в курсе его отношения к чести рыцарей Ордо Фавониус. Лично к Кэйе, чего скрывать, у него претензий куда больше, чем ко всем состоящим в ордене вместе взятым.       — Хорошо. Я принесу.       Маленькая победа, решает капитан: его всё-таки не прогнали и – о, чудо! – протянули полунаполненный бокал одуванчикового вина. Дилюк и впрямь отправляется за молоком в погреб, тогда как он встречается со звенящей пустотой помещения. Лампы частично потушены, пол вымыт, посуда блестит. От братишки – господина Рагнвиндра, поправляет он себя – меньшей щепетильности в мелочах ожидать не приходится. Он с детства тщательнейшим образом заботился о порядке, в отличие от Альбериха, хаос для которого – привычное положение вещей. Мастер Крепус всегда смеялся над ним, утверждая, что склад ума младшего сына для безопасности требует переносить кавардак из мозгов на интерьер. Без него шестерёнки переломаются. Тогда они дурачились и уговаривали Аделинду понять и простить: уж такой он эксцентричный, их Кэйя. С тех пор... Что ж, он заслужил всё до капли, произошедшее с тех пор.       В тишине таверны хруст бьющегося стекла звучит слишком громко.       — Что ты твори...       Кэйя смотрит, как по барной стойке расплывается лужа вина, и продолжает сжимать осколки бокала. Между пальцев уже проступает кровь: ладонь изрезана до мяса – он чувствует вонзившиеся в нее острые края, но иррационально стискивает крепче. Боль все равно не идёт ни в какое сравнение с той, что внезапно прошивает глаз.       "Такого раньше не бывало", – думает на судорожном вдохе. Мука отступает не менее резко, оставляя лишь неприятную пульсацию, и капитан позволяет себе подарить Дилюку ослепительную улыбку. Она, впрочем, не стирает две морщинки, лёгшие меж нахмуренных бровей: наблюдательности мужчине не занимать, он точно не собирается отпускать Альбериха без ответа. Или без оплаты испорченного имущества. В конце концов, это же Дилюк. Какое ему дело до причудливого поведения рыцаря из презираемого Ордо Фавониус. "Разбил – будь добр возместить, а после проваливай, хватит отнимать мое время", – читается в уничижительном прищуре. Кривятся губы: раздражение вот-вот обещает перейти в тираду-напоминание, что от него, от Кэйи, вечно одни проблемы. Альберих согласен с ней заранее, поэтому непринуждённо – насколько это возможно – вынимает крупные осколки и, выудив из кармана здоровой рукой заметно полегчавший после истории с печью кошель, беззаботно произносит:       — Прошу прощения, мастер Дилюк. Надеюсь, этого хватит для компенсации.       Хозяин таверны деньги не пересчитывает – хлопает тряпкой по столешнице, к капитану подталкивает бутылку с молоком. В голосе, когда заговаривает, напряжение звенит до безобразия неприкрыто:       — Убирайтесь, сэр Кэйя. Кровь в фонтане хоть смойте, не пугайте ребенка.       — Ваша забота льстит, – патокой отзывается тот, поднимаясь с места. – Пренепременно последую совету.       Однако на первом шаге к двери ноги подкашиваются. Застигнутый врасплох, он наугад хватается за спинку стула, чтобы не рухнуть. Боль прожигает черепную коробку, бьёт по лёгким – и по бокам зрения начинает клубиться чернота. Окружение коротко застилает расплывчатой пеленой, вынуждая его несколько раз моргнуть ради возвращения предметам естественных очертаний. Ничего не проходит. Кэйя пережидает вспышку, за ней другую. На третьей кажется, будто в глазное яблоко засунули раскаленный нож и теперь с садистским удовольствием прокручивают внутри. Сквозь толщу агонии к нему пробивается чей-то взволнованный окрик – он не может сосредоточиться на нём, не узнаёт. Против воли скрюченные пальцы дотрагиваются до повязки. Вырвать бы его... Выцарапать... Откуда взялась эта боль? Почему сейчас? Он не успевает ухватиться за мысль – по телу проносится дрожь, мышцы сводит судорогой. Рот открывается в беззвучном крике: воздуха на полноценный не достаёт – и капитан заваливается вперёд. Правда, вместо дощатого пола он утыкается лбом в чужое плечо. Кто-то опускает его – у кого-то сердце стучит часто и оглушительно, перебивая шум в ушах. Чёрные перчатки, белый жилет. На нём некрасиво багровеет пятно, и Кэйя с усилием тянется к нему – мажет поверх новым разводом, ловит угасающим взглядом окровавленную кожу и никак не вспомнит, почему поранился.       Его зовут по имени. На миг всё снова гаснет – он видит руины Каэнри'ах, слышит рёв пламени и ощущает непередаваемую вонь смерти. Родину разрывают на куски, пока народ корчится на земле в страданиях, пока его самого, спотыкаясь и стоная, волокут меж рушащихся колонн. Или нет. Как-то иначе. Останки башен перевёрнуты, развалины мостов неестественно выгнуты, народ – монстры, боящиеся самих же себя, – бьётся в конвульсиях на пыльном скелете цивилизации. Они наконец-то умирают? Последняя догадка – искра на грани сознания – почему-то не приносит должного спокойствия. Вот и конец пятисотлетнему заговору – радуйся, предатель, будь счастлив, грешник! Спустя столько лет тебе не придётся больше лгать! Только у Кэйи в груди оседает разочарование.       От его лица с непривычной нежностью отводят волосы. Резь в голове переступает за пределы терпимой. Он с хриплым криком сжимает виски – и проваливается в вязкую муть забытья.       Вынырнуть из неё оказывается тяжелее. Сначала щёку обжигает касанье – он признает этот внутренний пожар и на смертном одре. После к губам прижимают чашку с водой. Кэйя пьёт жадно, точно провёл последние месяцы в пустыне, и сипит в ответ благодарность. Приподнимается, чтобы сразу же угодить в объятия – он в очередной раз задыхается, теряется от удивления и смущения, но, как приросший, сидит покорно и неподвижно. Дилюк скоро поймёт... шок исчезает, и за ним пробуждается старое отвращение. Скоро оттолкнёт.       Однако Дилюк не отталкивает.       — Я подумал, что ты умираешь, – приглушённый шёпот.       Я тоже.       Альберих с трепетной осторожностью возвращает объятия. От Люка пахнет хвоей и совсем немного – дымом.       — Прости.       — Вы идиот, сэр Кэйя, – бормочет мужчина, щекоча дыханием шею.       — Другого такого не найти, – подтверждает он.       И отстраняется первым. От разговоров он не привык сбегать – случай особый. Рагнвиндр не останавливает – глядит допытливо, с толикой осуждения, когда капитан, пошатываясь, бредёт к выходу. У виновника торжества, следует признать, стыд не зарождается – у него вопросов столько, что не сосчитать. Он придумает к ним разгадку позже. Выспится – и обязательно придумает.       Опускаясь на кровать рядом с Кли, он почти сразу погружается в неспокойную дрёму и не замечает, как маленькие ручки натягивают на него одеяло.