Кот-князь и Золотая империя

- Мяогун! Кис-кис-кис! Мяогун, поди сюда! Кис-кис! Я принесла тебе твоей любимой утятинки… О, Великий Золотой Дракон, опя-мяу-ять… Я зевнул, выпустил когти и слегка потянулся; на шелковой подкладке моей корзинки остались небольшие дырки, но это ерунда – мой хозяин настолько богат, что способен купить мне десять тысяч таких шелковых подкладок… и еще на тысячу тысяч останется. Хорошо быть котом видной особы при императоре – можно сказать, что мне повезло. Впрочем, мне всегда и во всем везло. Начнем с того, что я родился не в каком-то купеческом дому или, упаси Великий Золотой, в подворотне – нет, я родился в императорском дворце. Не нашего императора, правда, а соседнего сунского, но тоже неплохо. Во всяком случае, штат слуг, следивших, чтобы у нас были чистые подстилки и свежее молоко, расчесывавших нам шерсть и подстригающих когти, был не меньше императорского, а то и больше! Ведь кот – священное животное, и ухаживать за ним надо не меньше, а то и больше, чем за каким-то императором! К сожалению, дворец сунского императора я помню плохо – слишком мал я был, когда меня оттуда увезли: император вознамерился передать меня в качестве подарка (именно так! Дарят рабов, или скот, но никак не благородных котов!) моему нынешнему хозяину, бывшему тогда послом нашей великой империи. Признаться, на свою новую родину я отправлялся со страхом – во дворце считали империю Цзинь варварским государством, а ее жителей – дикарями; я же, наивный котенок, до смерти боялся всего нового, особенно варваров. Я громко плакал, когда меня несли в повозку моего нынешнего хозяина; люди вокруг посмеивались, потому что для их грубых ушей мой плач звучал как писк… все, кроме моего хозяина. Он молча вынул меня из корзинки, сказал что-то непонятное, но ласковое, и сунул к себе за пазуху; мало-помалу я пригрелся, уснул и так, за пазухой, и доехал до Чжунду – столицы империи Цзинь. Помню, новый дом мне понравился сразу – не такой большой, как императорский дворец, но ничуть не менее богатый. Понравился и новый хозяин – задумчивый и сдержанный, но неизменно ласковый со мной человек, пусть всего лишь и глава Императорского посольского управления. А самое главное – мне понравилось, что в доме я, не считая хозяина, буду полным и безраздельным властителем. В императорском дворце-то у нас у всех было всего три комнаты, а здесь – и дом, и сад, и даже хозяйственный дворик… если меня псы дернут туда пройти, конечно. Даже имя, данное мне хозяином, мне понравилось. - Ты из царства Сун, и имя я тебе дам сунское, - сказал он, наблюдая за тем, как я лакаю отменное молоко из фарфоровой миски. – Мяогун, кот-князь. Пожалуй, именно им ты и станешь, когда немного подрастешь. Мяогун! Звучало куда лучше, чем имена многих знакомых мне котов. Во всяком случае, сразу становилось ясно, кто тут – подарок императора Сун, а кто… - Мяогу-у-ун! Опять эта дурища! Разумеется, хозяин не стал заставлять меня заботиться о себе; меня по-прежнему мыли, вычесывали и кормили слуги – часто менявшиеся, к сожалению. Конечно, постепенно я привык к ним всем, но пару лун назад в хозяйском доме объявилась она – Айсиму. Донельзя глупая девица четырнадцати лет от роду, с круглым лицом и тощей, как крысиный хвост, длинной черной косой, вечно перегревавшая – пусть и ненамного – полотенца и воду для купания, и кормившая меня утятиной, когда я хотел печенки, печенкой – когда хотел молока, и молоком, когда я хотел утятины. При этом она, кажется, единственная из слуг, кто заботился обо мне искренне, а не по поручению хозяина – так, она не упускала случая почесать меня за ухом или подбросить вкусный кусочек, пока никто не видит. Само собой, терпеть подобное со стороны вчерашней крестьянки не следует, но… очень уж у нее мягкие передние лапки, как будто она не провела в поле почти всю свою жизнь. - Мяогу-ун! Так, кажется, она сейчас разревется. Я потянулся еще раз и громко мяукнул – из жалости к ее скудоумию; надо же в такой жаркий день не посмотреть в тени веранды! - Ой, вот ты где! – Айсиму буквально запрыгнула на веранду, держа мою любимую фарфоровую мисочку – ее, между прочим, со мной из Сун привезли; из мисочки доносился аппетитный запах утятины, и я решил, что перекусить – не такая уж и плохая идея. – А я тебя зову-зову… Ну что же ты? Это же твоя любимая утятина, кис-кис-кис! Ну как можно быть такой... глупой? Я снова мяукнул – на этот раз недовольно. Над Чжунду уже который день висела страшная жара; я даже задыхался – так душно и тяжело мне было от моей шерсти, но стричь себя не давал – чтобы кто-то посмел срезать мою шерсть?! Мою белоснежную длинную шерстку, мягкости которой позавидовали бы некоторые человеческие женщины? Да ни за что! К тому же, за годы жизни в доме хозяина я несколько… гм… располнел. Во всяком случае, из корзины я вылезал с трудом. Но полнота – это признак благородства кота; если кот тощий – он наверняка дворовой, а то и, упаси Великий Золотой, уличный! Кхм. Так вот. Неужели так сложно понять, что мне тяжело выбираться из корзинки?! К счастью, на этот раз Айсиму все правильно поняла и пододвинула миску с утятиной к моему носу. Я милостиво уркнул, обнюхал еду и – наконец-то! – приступил к трапезе. - Что, жирный твой хвост, опять обжираешься? От неожиданности я подавился куском курятины – никак не ожидал услышать этот мерзкий голос, тем более, когда день проходил так хорошо. Но заговаривать со всякими оборванцами – это ниже достоинства благородного кота, поэтому я и усом не повел. А зря. Не прошло и нескольких мгновений, как рядом со мной шлепнулся кусок рыбы – скользкий и вонючий. Айсиму засуетилась, пытаясь одновременно убрать эту гадость с глаз моих долой и понять, откуда же она взялась, но мне-то все было понятно. Пришлось посмотреть наверх, и верно: Эньдури с возмутительной нахальностью разлегся на ветке, росшей рядом с верандой сливы. Более того – он имел несусветную наглость пожирать какую-то омерзительно вонявшую рыбу – ту самую, кусок которой свалился рядом со мною. Наверняка нашел на помойке или украл с рыбных рядом на Северном рынке, куда кухарка Чжан каждое утро ходит мне за печенкой – в искусстве кражи еды (и, конечно же, драк за нее) с Будэрэ Эньдури не мог сравниться ни один кот в Чжунду; недаром он носил имя самого злобного из духов! Разве что я мог бы с ним посоперничать… если бы я был таким же грязным, ободранным вшивым помойным котом, разумеется, а не благородным котом из хорошего дома. Заговаривать с Эньдури у меня все же не было ни малейшего желания – все равно ничего, кроме сквернословия, от него не услышишь. Я медленно слизнул с усов кусочки утятины – у Эньдури аж хвост затрясся от злости; конечно, куда там его тухлой рыбе! – и продолжил обедать. Эньдури явно не собирался оставлять этого просто так и вознамерился испортить мне трапезу любой ценой; вероятно, поэтому он зубами оторвал от рыбы кусок и прицельно плюнул его в меня. Но промахнулся – то ли от голода, то ли от злости – и рыба упала прямиком на рукав Айсиму. - Ой! – она аж подскочила. – Это… - и тут она заметила Эньдури. – Ты ко такой? А ну, пошел вон! Не видишь, Мяогун обедает! Кыш, брысь, фу! Эньдури насмешливо дернул черным, подранным в какой-то уличной драке ухом, не спеша поднялся с ветки и одним прыжком перелетел куда-то на крышу – удивительно грациозно для такого голодранца. Мне стало завидно – так, что аж аппетит пропал; к счастью, утятина в миске тоже закончилась. - Напугал он тебя, да? – Айсиму наклонилась подобрать мисочку и почесала меня за ухом; я хотел было возмутиться – чтобы я, дар самого императора Сун, испугался какого-то пожирателя рыбьих потрохов?! – но вместо этого нехотя мурлыкнул и прижался головой к ее руке. – Не бойся, плохой грязный кот уже ушел. Я его прогнала. С этим я бы тоже мог поспорить – Эньдури никогда не прогоняют, он всегда уходит сам – но не стал: было уже лениво. Жара и хорошая еда разморили меня окончательно; глаза стали слипаться сами собой, и я зевнул, аккуратно высунув язык. Айсиму в кои-то веки поняла намек правильно; не дожидаясь приказа старшей служанки, она подняла мою корзинку – так, будто ей было очень тяжело – и внесла меня с веранды в павильон, в тень: я терпеть не мог спать на жаре, к тому же, мне это было вредно. Напоследок она снова украдкой почесала меня за ухом, но я этого почти не почувствовал – мною окончательно завладел сон. Если бы я знал, какие последствия будет это иметь для меня…