Следствия и последствия

      Каждое действие имеет последствие. Складывается в цепочку маленьких событий, которые неумолимо, как электрическая цепь ведут зачем-то и куда-то.       Куда — Хёнджин не знает, потому что весь семестр пар по физике он сидел с белым шумом в голове и списывал у Сынмина. Запомнил только лекцию про цепочки — и то вообще фрагментарно и только потому, что эта лекция была в начале полугодия и он действительно старался учиться. Но тему понял, и понял внезапно и лично в собственной жизни. Например: Послушал декана в самый первый семестр в университете, и Взял физику, чтобы «расширить кругозор», и Завалил физику с треском в первый же семестр, и Остался с голой жопой из-за минус одного сданного экзамена, и Записался на этот ебаный курс по рисованию чтобы донабрать кредиты обратно.       Хёнджину это рисование было как физика — ну не его это сфера, он вообще тут пытается выучиться на танцора-хореографа, а жизнь почему-то развернула и вывернула его так, что приходится через весь кампус за десять минут бежать наперевес с двумя сумками — спортивной и художественной — с пары по современному танцу на пару по «изображению и изучению фигуры человека». Ещё и на танцах сегодня задержали, кто-то из третьекурсников сломал один из трёх душей у хореографического зала, и Хёнджин, усталый, с разбитыми до синяков коленками, ввалился в класс за две минуты до начала пары. В изначальном плане на пару было — просто все два часа угрюмо вонять пóтом и удовольствия ради подтрунивать над искренне страдающим над листом бумаги Джисоном; но стоило выпрямить дрожащие от перенапряжения ноги как до головы, как в дурмане, дошло: мольберты сегодня расставлены не стабильно хаотично, а полукругом — с центром в небольшой композиции-пьедестале.       Да ладно.       А Хёнджину ведь правда казалось, что хуже быть уже не может.       Приходится тыкать глупо улыбающегося в телефон Джисона кисточкой для туши:       — Мы что, сегодня опять модель рисуем?       Счастливая, почти блаженная улыбка Джисона стекает с его лица сразу же после вопроса, и они с Хёнджином куксят лица почти одинаково. Отвечать уже и не нужно, но Джисон всё равно тяжело вздыхает:       — Да. Кристофер на прошлой неделе предупредил же.       Пауза траурного молчания.       — Твою мать.       — Твою мать.       Если бы Хёнджин достаточно самоубедил себя — ему бы, может быть, даже понравилось это рисование. Когда в жизни только танцы, танцы, танцы, то человеческие тела — вокруг и в отражении зеркала, становятся чем-то обыденным и очень понятным, поэтому в начале полугодия Хёнджин с курса Кристофера Бана даже тихонько так кайфовал. Рисовать в принципе получалось без проблем, руки-ноги-другие-конечности складывались пропорционально и даже достойно, и бонусом можно ещё было смотреть на то, как страдает Джисон и какие отдалённо напоминающие людей монстры появлялись на его листах на каждом уроке. А у Хёнджина как раз всё получалось: каким-то магическим образом мозг переключался в стадию художественной медитации, и красивые, плавные линии вызвавшихся помоделить студентов складывались в лист бумаги. Под конец первых двух недель Хёнджин как будто бы открыл себя снова, пригретый комплиментами одноклассников и добрыми комментариями профессора, он вдруг понял, что умеет в этой жизни не только танцевать, да и рисование не вырабатывалось слезами и потом, а шло плавно, словно естественно.       А потом Кристофер Бан вдруг решил, что пора научиться рисовать обнажённую модель с натуры и привёл в класс его — самого настоящего ужасного монстра.       Пак Джинён выглядел так, как будто уже родился в том состоянии недо-деда — пере-мужика, в котором он две недели подряд позировал в середине марта. И не то, чтобы Хёнджину не нравилось его тело или что-то такое, — тела на то и тела, что они просто есть, и их можно находить в линиях угля, карандаша или туши, но Джинён, во-первых, совершенно не умел позировать, постоянно двигался и менял позы слишком быстро, так, что в глазах иногда начинало то ли рябить, то ли просто болеть. И во-вторых, вместе с собой он принёс в класс эту странную, неловкую атмосферу испанского стыда: постоянно шутил несмешные шутки, что-то там комментировал с поводом или нет, да и в принципе. Один раз они с Хёнджином пересеклись взглядами, и этот странный, напряжённый зрительный контакт длился так долго, что в конце пары Хёнджин торжественно объявил Джисону, что на этот курс больше не придёт ни-ког-да. Джисон тогда, конечно, назвал его драма квин и стебал на пару с Сынмином весь день, но при этом сам все пары сидел с таким лицом, словно только что заработал самую огромную в своей жизни моральную травму.       И вот, сегодня снова — две (или сколько там Кристоферу на этот раз понравится их мучить) недели рисования обнажённой натуры. Хёнджину, потному, грязному и усталому, хочется только удариться об деревянный планшет с прилепленным на него листом так, чтобы получилось какое-нибудь сотрясение мозга. Сил на сильный удар не хватает, и Хёнджин просто прижимается лбом к холодному дереву, краем уха слыша, как входит в класс профессор Бан и очень бодро для вечерней пары раздаёт всем свои приветики.       — Сегодня, как я и говорил в прошлый раз, мы снова рисуем обнажённую натуру… — в голосе у него нескрываемая улыбка — то-то, даже не скрывает, что ему нравится смотреть на всеобщие страдания. Хёнджин заставляет себя открыть глаза секунд через тридцать, пока Кристофер сломанным телефоном что-то объясняет, и не понимает, хочет ли он закрыть глаза снова, или малярным скотчем прилепить веки так, чтобы не закрывались вообще никогда.       Потому что мир вдруг стал невероятным. Удивительным. Прекрасным — таким, каким его видели скульпторы Древней Греции, художники Ренессанса и импрессионизма — всё, потому что вместо противного, мерзкого Джинёна на укрытом драпировкой и вазами с цветами пьедестале, завернувшись в цветастый халат и закинув ногу на ногу, сидит человек, которого лепили все боги мира.       У модельного бога светлое, усыпанное едва заметными издалека веснушками лицо, пушистые высветленные волосы с немного отросшими корнями, спортивные ноги, и тёплая едва заметная улыбка на пухлых губах, когда он смотрит на говорящего профессора Бана. Он встаёт, слегка размяв шею, легко забирается на пьедестал, и, широко улыбнувшись Кристоферу, становится в позу. Его пальцы на поясе халата, легко блуждают по слабому узлу, пока Кристофер договаривает свою речь, о господи, он же сейчас разденется.       Если бы не страдальческие вздохи Джисона сбоку, Хёнджин, наверное, улетел бы куда-нибудь в метапространство. В парне, явно сошедшим с небес чтобы спасти их жалкую пару по рисунку, всё было просто невероятно, идеально, как будто он своим только существованием вдруг сломал пространство миров, и пока всё они, грешники, живут в неидеальном мире, сотворённом из пороков, он пришёл из какого-то сказочного мира совершенных людей, совсем как по Да Винчи, только, кажется, в разы лучше. Неприятный свет жёлтых ламп рельефом обрамляет смуглую кожу, на безупречном теле впереди — несильно, но заметно видны мускулы, совсем как по анатомическим пособиям, и, когда первая волна необъяснимого шока проходит, Хёнджина накрывает снова — искренним эстетическим удовольствием. В какой бы он ни был позе, аккуратные линии его тела плавно перетекают одна в другую, выгибаются так красиво, что хочется рисовать его снова, и снова, и снова, и просто так, всего — от пальцев ног до выступающих под кадыком и на плечах ключиц и растрёпанных волос; складки на животе, когда он садится, тазовые кости, когда встаёт с опорой на одну ногу, щиколотки, едва заметную линию рёбер, мышцы у лопаток и позвоночника, или плавную линию челюсти, когда он снова меняет позу и становится почти что лицом к Хёнджину.       Кристофер осторожно предлагает перепроверить пропорции, когда доходит до Хёнджина, но всё равно ненавязчиво хвалит. Вырвавшись на секунду из самого приятного в его жизни дурмана, Хёнджин действительно замечает, что поза вышла не очень удачно, и опять очень грязно — снова случайно нарисовал слишком длинный торс и пытался исправить просто кучей более жирных линий поверх. Краем глаза даже удаётся выхватить потуги Джисона — снова какой-то непропорциональный монстр с руками-граблями, и самооценка немножечко взлетает вверх, но, когда Хёнджин снова переводит глаза на модель, к горлу взлетает уже собственное сердце.       Обычно позирующие студенты отводили глаза почти сразу же, или просто надоедливо болтали друг с другом, некоторые от зрительного контакта начинали откровенно угорать под грозные шиканья Кристофера, но сегодня — пришедший прямо из эстетического рая парень взгляд не отводит. Хёнджин тоже — как загипнотизированный смотрит на горящие под ресницами полуприкрытых век тёмные глаза парня, пока внутри что-то словно прошибает его током по всем чувствительным местам. Их пересечение взглядов как будто бы прочное, светлое, сверкающее — как будто у них вдруг образовывается какая-то незримая связь, застывшая в моменте, как в янтаре. Хёнджину страшно отводить глаза, хочется, как муха — залипнуть в тягучей смоле этого момента, чтобы потом даже не было времени ничего у себя в голове додумать, но Кристофер просит парня снова поменять позу.       Дурман цвета противных желтоватых ламп проходит, когда они как обычно вывешивают свои работы под конец класса. Пока собственная работа теряется в ряде чужих, Хёнджин вспоминает, что к шее сзади прилипли потные волосы, теперь свалявшиеся в маленькие сосульки, и футболка, которую он из вредности не поменял после тренировки, наверное, очень сильно воняет. Он порывается спросить у Джисона, но тот восторженно фонтанирует комментариями на чужую работу, поэтому нюхает футболку сам.       На секунду хочется удалиться из этой планеты. Почему так каждый раз? Хёнджин встретил настоящего человека внешности богов и ангелов вместе взятых, а сам при этом выглядит максимум как бездомный, три дня ночевавший на остановке на окраине города. Ну да, наверное, на этом моменте жизнь уже можно заканчивать. Всё, что можно, он уже проебал, так что зачем ему эти комментарии на его работы сейчас, если всё уже давно потеряло смысл.       Напомнив о тренировке, ноги отдают тупой слабостью, и Хёнджин грустно плетётся снимать свои работы со стены в хвосте усталой толпы однокурсников. Остатками адекватности в голове кажется, что работы на этом уроке и правда вышли очень неплохие — но светлый рисунок самого идеального тела на земле омрачает воспоминание, что сам Хёнджин выглядел, скорее, как самое грязное и противное тело на земле.       — Это твои работы? — незнакомый басистый голос звучит из-за спины. Быть того не может. Хёнджин знает, прекрасно знает, кому этот голос может принадлежать (господи боже, у него даже голос невероятный), но упёрто надеется, что говорит всё-таки кто-то из однокурсников или из мимо проходящих студентов. — Очень красивые. Мне очень нравится.       Парень-модель, уже одетый в оверсайз куртку и спортивные штаны, снова мимолётно ловит взгляд Хёнджина, когда тот заставляет себя обернуться назад, улыбается, слегка поджав губы и прищурив глаза, и уходит, так и не расслышав тихое бульканье Хёнджина вместо слов благодарности. А потом от шока — и немного (нерационального) страха — у Хёнджина немеет всё тело.       Дело, наверное, в том, что Хёнджин очень боится влюбиться. И при этом — он очень (оченьочень) хочет влюбиться. Чтобы было как в стереотипных фильмах и сериалах — с бабочками в животе, слоумо, когда вы с соулмейтом и любовью всей своей жизни до гроба встречаетесь взглядами, со стандартными подержаться за ручку/посмотреть в глаза, может быть, с какой-нибудь там небольшой подростковой драмой.       Пока выходила только драма.       Только заехав в общежитие, Хёнджин, нафантазировав себе идеальную университетскую жизнь и изголодавшись по романтике, сразу же влюбился в своего соседа по комнате Джисона. Потом, похранив этот осторожный отчаянный краш у сердца полторы недели, влюбился в Сынмина. Сынмин терпеливо объяснял физику, незаметно давал списывать на тестах, подсаживался к Хёнджину в столовой и один раз они даже вместе поучились в библиотеке. Потом Джисон привёл к ним в комнату своего партнёра по какому-то там проекту, и Хёнджин с лёгким сердцем влюбился в Чанбина. Проследил все его соцсети, даже зашёл и прослушал все его песни на саундклауде, один раз даже отправил реакцию на редкую историю в инстаграме. Чанбин не ответил (даже не лайкнул!), и Хёнджин, обиженный и разбитый до глубины души, влюбился в Минхо.       С Минхо всё было по-другому. До того, как влюбиться, Хёнджин уже знал его половину полугодия, но сразу же после фиаско с Чанбином Минхо внезапно предложил начать работать над финальным курсовым проектам по танцам вместе, и тогда Хёнджин влюбился уже почти по-настоящему. Потому что Минхо всегда следил, чтобы Хёнджин хорошо видел себя в зеркале. Спрашивал его мнения насчёт движений и связок. Помогал с танцами сам — они потом даже всё время разминались рядом, вместе, придумали себе локальных шуток, и переписывались на зимних каникулах, и записались вдвоём на современный танец в новом полугодии. И Минхо правда — как будто бы тоже заинтересовался Хёнджином: не переставал помогать и даже стал более тактильным, хлопал по плечам, по коленям, несколько раз даже шлёпнул по ягодицам, а потом заправил прядь волос за ухо. И всё это — чтобы потом, когда они наконец-то собрались очень двусмысленно друг с другом гулять, Минхо зашёл за Хёнджином в комнату, и Встретил Джисона, и Встретился с ним взглядом, и Остался у них в комнате до самого вечера, смотря Джисону в глаза и слушая его, затаив дыхание.       Хёнджин буквально видел, как у них произошло это всё, и буквально сразу же, одним махом: бабочки в животе, слоумо, пересечение взглядов, держание за ручки. Совсем как в кино, и так рядом — но не с Хёнджином. Как будто фортуна наконец-то подмигнула ему, но в последний момент промахнулась, и вместо Хёнджина направила все его мечты на его соседа по комнате.       Обидно было очень.       Поэтому Хёнджин всю свою лавочку прикрыл на неопределённый срок, так и продолжая втихушку бессмысленно обижаться на Джисона, и Минхо заодно с ним. Долго и в открытую обижаться не получалось — оба мелькали у Хёнджина в жизни на постоянной основе, да и не выходило вообще. Какой бы ни была ситуация начала их отношений, Хёнджин всё равно просматривал все напоминающие азбуку Морзе истории Джисона в инстаграме: фотография Минхо со свидания, короткое видео, снятое исподтишка, где Минхо играет во что-то на телефоне, куча фоток со всратыми фильтрами. На последнюю, с кошачьим фильтром, Хёнджин реагирует смайликом с глазами-сердечками, потому что ну. Правда смотрел на их отношения глазами-сердечками, на то, как гармонично они подходили друг другу, как вообще всё, что они делали напоминало если не сказку, то хорошо написанный фанфик про здоровые отношения.       Хёнджину такое, видимо, нескоро светит.       Джисон отвечает на реакцию каким-то страшным эмодзи непонятно чего, но, после небольшой паузы, почему-то продолжает что-то строчить. короче я спросил у чанбина чанбин спросил у профессора бана

????

в общем твоего феенимфу парня зовут феликс он тоже из австралии, вроде бы переехал сюда работать

Феликс ?????? Авбаадпщшывыар

лол между ними с профессором баном ничего нет кстати а то ты уже надраматизировал вчера пиздец

И ты все узнал ради меня ???? Мне очень приятно (ﾉ´з｀)ノ

всё ради того чтобы ты точно перестал подкатывать к моему парню :))))))

?????

Я к Минхо не подкатывал ровно с того момента

как вы сплелись клешнями у нас в комнате на моей (!!!!!) кровати Иди нахуй вообще

С такими заявлениями

может и пойду как раз :))))))))))

Бля

Сейчас в чс полетишь

      Джисон продолжает строчить что-то, пока Хёнджин в приступе секундной эйфории отбрасывает телефон в другой угол общажной кровати.       Феликс       Хёнджин осторожно перекатывает иностранное имя во рту, беззвучно повторяя его одними губами. Сейчас — если вспомнить — то кажется, что у Феликса действительно был довольно необычный, мягкий, кругловатый выговор. Не то, чтобы Хёнджин по тысяче раз на дню воскрешал в голове те три фразы, сказанные ему в понедельник вечером, но…       Феликсу действительно понравились его работы? Может быть, он просто очень искрений человек — как тот же Кристофер, и просто говорит всё, что у него на душе. Или, может быть…. Феликс правда тоже что-то почувствовал? Он же так долго не отводил взгляд…       Феликс       Джисона в комнате нет — и Хёнджин позволяет себе растянуть на лице такую глупую и искреннюю улыбку, что заболели щёки.       Феликсфеликсфеликсфеликсфеликсфеликсфеликсфеликсфеликсфеликс       Чужое имя приятно щекочет язык, и Хёнджин повторяет его, чтобы привыкнуть к его чужеземности, чтобы оно лучше впечаталось в сознание. Чтобы можно было типа:       Это мой парень, Феликс.       Мы с Феликсом сегодня тоже в то кафе ходили.       Нет, я не могу тебе эту толстовку одолжить, она понравилась Феликсу, и я дал её ему.       Глупость какая.       Очень хочется покричать в подушку.       Отпнув ногой продолжающий время от времени вибрировать телефон, Хёнджин возвращает сам себя на землю.       С профессором Баном у Феликса ничего нет, но вдруг есть с кем-то ещё? Он же такой красивый. И пусть только переехал — на него же сто процентов летят всё, и парни, и девушки, как мухи на мёд. Или он вообще гетеро. А вдруг он правда гетеро? Почему Хёнджин вообще решил, что может заинтересовать Феликса? Нужно набраться смелости, и на следующей паре спросить.       …А вдруг его не будет на следующей паре? Он же только переехал? Вдруг не получится, дела там, и они снова будут рисовать Джинёна? И всё, что Хёнджин услышал — это всё, что он получит, от бога красоты и не менее богическим именем? Так и будет, наверное. С учётом всех джисонов-сынминов-чанбинов-минхо, так точно и будет. Не может Хёнджину так повезти, уже явно не в этой жизни.       А потом Хёнджину везёт.       Феликс — Феликс — снова стоит на украшенном розовой драпировкой пьедестале, укутанный в цветастый халат. Они с Кристофером о чём-то тихо болтают на английском — Хёнджин не разбирает ничего из-за шума и из-за того, что в самом английском понимает каждое четвёртое слово, но концентрируется на звуке чужого голоса. Низкого, немного бархатистого — такого неподходящего под внешность, но при этом настолько подходящего — тоже идеального и буквально невероятного.       Кристофер просит Феликса немного провзаимодействовать с предметами в композиции — и он аккуратно зажимает в пальцах облезлый искусственный цветок. Как странно — под уродливыми лампами, на пыльной старой драпировке и с полумёртвым неживым цветком, Феликс всё равно выглядит так — что спирает дыхание, что мир вокруг него как будто бы становится красивей и лучше. Что-то в его позе — обнажённое тело, расслабленные мышцы, аккуратные пальцы — погружают Хёнджина в такую медитацию, что воображение метает из стороны в сторону; из эпохи в эпоху, когда нагота не считалась чем-то стыдным или смешным, когда в образе тела находили только достоинство и гордость. Уголь мягко скользит под пальцами, оставляя на листе бумаги, то, что Хёнджин действительно видит — может, не точно так, как хотелось бы, но лучше, чем когда-либо. Переплетение рук, получивший вторую жизнь цветок — Феликс снова аккуратно опускает глаза, и их взгляды встречаются снова.       Мир тихо схлопывается, и Хёнджин больше не слышит ни грустное сопение Джисона, ни тихий голос Кристофера, поправляющего чью-то работу, ни инструментальной музыки из колонки. От позы у Феликса немного приподнята верхняя губа и глаза снова полузакрыты, но в жёлтом свете лампы Хёнджин замечает на чужом лице россыпь веснушек, и почти задыхается от восхищения. И Феликс — не отводит взгляд, держит долго, и потом — несильно, но заметно, растягивает свои губы в улыбке.       Ему, Хёнджину, адресованной улыбке.       А вдруг не ему? Назойливая боль в затылке порывает тут же развернуться и проверить, не смотрит ли Феликс на кого-то ещё, но разорвать взгляды Хёнджин сам себе не позволяет, и от паники только улыбается в ответ — немного шире, и, кажется, намного глупее. Лампа в зрачках у Феликса весело мигает тёплым светом.       Хёнджин всё равно оглядывается по сторонам — когда Феликс снова меняет позу; и вокруг только достигший пика страданий Джисон и откровенно скучающая однокурсница. Значит… Значит, он действительно смотрел на Хёнджина? И улыбался Хёнджину? И держал их переплетение взглядов — тоже ради Хёнджина? Сердце от таких мыслей подскакивает, и бьётся так, что заглушает музыку и пробивает руки на дрожь — от перевозбуждения Хёнджин с треском ломает тонкий угольный карандаш прямо на чистом листе.       Возбуждения не хватает, чтобы на глазах у всего собирающегося класса поймать уже одетого Феликса на выходе из класса — хватает на то, чтобы не обратить на это внимания. Только ступив в холодный и ветренный весенний вечер, Хёнджин понимает, как с треском он всё проебал. Больше не будет Феликса — со следующей недели они начинают портреты тушью, а у Хёнджина на счету так и останется два долгих тёплых взгляда и три сказанные в его сторону фразы. Осознание бьёт снегом по голове, и от обиды ухнувшего в пятки сердца Хёнджин останавливается в дверях из здания, просто чтобы минуту погрустить и выходит снова самым последним.       Не будь он таким обиженным на самого себя — наверное, не заметил бы незнакомую фигуру, одиноко переминающуюся с ноги на ногу на парковке у кампуса. Вроде бы — ничего необычного, но седьмым чувством щекочет на кончиках пальцев и на шее. Хёнджин, как будто бы невзначай, проходит мимо.       — Привет, — говорит, не успев выдохнуть и подумать. Феликс, смотрящий в сторону задних дверей из здания, удивлённо вытягивает лицо, щурится, и потом только немного расслабляется. — Ты у нас в классе моделью был. Только что.       Пауза. Феликс едва заметно хмурится — за эту секунду Хёнджин успевает проклясть себя несколько тысяч раз заодно с Джисоном, Минхо и всеми прилагающимися.       — А-а-а, привет! — Феликс улыбается — проклятия отменяются. Хёнджин улыбается тоже. — Прости, пожалуйста, я немного туплю. Тяжело пока на корейском, я… не местный.       — Ничего страшного! Я понимаю, это очень сложно, новая страна, язык… Всё такое.       — Спасибо! А я тебя помню, — Феликс улыбается ещё сильнее, и у него в уголках глаз веером собираются морщинки; и Хёнджин пялится — понимает, что выглядит жутковато — и продолжает пялиться. — У тебя очень крутые работы. Мне в прошлый раз понравилось. Хотел и в этот раз посмотреть — но не успел, я… торопился.       Его интонация под конец предложения взлетает вверх — словно он сам не до конца понял, правильно ли произнёс слово; и Феликс снова задумчиво хмурится, пока у Хёнджина внутри — салюты вперемешку с неясными воплями.       — А… хочешь сейчас посмотреть? У меня же с собой, — Хёнджин в доказательство глупо хлопает по собственной художественной сумке, прижатой спортивной.       — О-о-о, было бы круто! — Феликс двигается чуть ближе. — У меня вообще сейчас… важная встреча? Да, встреча, и поэтому Крис пообещал меня подвезти после пары. А потом оказалось, что он сегодня дежурный по кабинетам, представляешь? Вот, я жду теперь его… Ого! Вот эта очень крутая. Красивая.       Не касаясь, Феликс указывает на один из листов — как раз один из рисунков с цветком, и уши у Хёнджина вспыхивают кипятком.       — Хочешь, можешь забрать. У меня куча таких, а я даже не знаю, что с ними делать, когда курс закончится.       — Было бы классно, только… Не думаю, что гости оценят, если что, — Феликс ненавязчиво указывает на неприкрытый лобок и заливается неловким, звонким смехом, покрывающим его щёки румянцем, и Хенджин смеётся тоже.       — Прости. Я что-то не подумал даже.       — Ничего страшного, — склонив голову, Феликс затихает, снова рассматривая работы, и вдруг продолжает: — Но я был бы не против, если бы ты нарисовал меня… не голого.       И тогда Феликс поднимает голову, снова встречаясь взглядом с Хёнджином — и мир замирает. Снова — в желтоватом свете уличного фонаря, со сцеплением глаз и горящими ушами; такой момент хочется держать подольше и в то же время забыть поскорее.       — Я… Я с радостью! — растерявшись, Хёнджин роняет слова и звуки и экстренно собирает себя в непрочную кучку. — Хочешь, можем встретиться? Когда тебе удобно? Мне всегда почти, я…       — Да, давай! Пожалуйста, — закопошившись, Феликс достаёт из кармана штанов телефон. — У тебя есть инстаграм? Можем списаться, — он вводит пароль с третьей попытки и протягивает Хёнджину, чтобы он ввёл свой ник. — Я Феликс, кстати. А то мы даже представиться не успели.       — Хёнджин, — немного дрожащей рукой он протягивает телефон обратно и замирает, когда Феликс мгновенно на него подписывается и тыкает пальцем на первую фотографию. А он успел скрыть ту странную фотку с дня рождения Сынмина? И не проверишь уже сейчас, вот пиздец.       Молчание прерывают загоревшиеся фары одной из машин, и Феликс подскакивает на месте, чуть не уронив телефон.       — Это Крис! Мне пора, — на ходу пряча телефон в карман, Феликс подрывается к машине, оставляя Хёнджина стоять под фонарём и начинать медленно рефлексировать на тему что сейчас блять это было, но вдруг Феликс разворачивается у самой двери и подбегает обратно к Хёнджину.       — Тебе же ничего страшного что я так быстро убегаю? — немного невнятно тараторит он, вырывая Хёнджина из влюблённой прострации. — Мне просто правда очень срочно надо идти, но я не хочу, чтобы ты подумал, что я сбегаю. Я бы правда ещё с тобой поговорил, правда.       — Ты чего? — ошарашенный потоком слов, Хёнджин неловко кладёт руку Феликсу на плечо. — Конечно, не обижаюсь. Мы же договорились списаться, да?       — Да, — Феликс улыбается, зажмурившись. — Тогда… До встречи?       — До встречи!       Феликс исчезает светлой светящейся в фонарном свете тенью, и его пушистые растрёпанные волосы загораются нимбом на долю секунды — до конца не поняв, что случилось, Хёнджин просто думает, что и такого бы Феликса хотел нарисовать. Со светящимися волосами, в старой одежде, улыбающегося, хмурящегося, задумчивого, краснеющего от смеха — любого, только если бы была возможность быть с ним рядом, рисовать. Потом кожу простреливает запоздалым осознанием, что на секунду их пальцы пересеклись, тепло и нежно, когда Хёнджин отдавал телефон. А он же потом ещё положил руку Феликсу на плечо!       Феликс       Горячим золотом по телу разливается тёплое, немного леденящее чувство. Подумать только — Хёнджин действительно использует это имя как часть своей жизни, своих мыслей. Они правда поговорили. Феликс (Феликс (!!!)) сам попросил его инстаграм. Сам подписался. И у Хёнджина тоже — теперь есть инстаграм Феликса.       Его он смотрит, только дойдя до общежития и сжав руку Джисона до посинения — для моральной поддержки, потому что знает, что сердцу не прикажешь, и оно прямо сейчас может улететь в стратосферу. Джисон понимающе покорно сидит рядом, свободной рукой успевая что-то печатать у себя в телефоне и только поглаживая ладонь Хёнджина большим пальцем каждый раз, когда он выдыхает очередной «пиздец» или «ну это пиздец».       Феликс действительно из Австралии — так у него написано в описании профиля, на котором, оказывается больше пятидесяти тысяч подписчиков! — и правда работает моделью, и Хёнджин ставит на заметку проверить аккаунт этого модельного агентства попозже. В его аккаунте профессиональных фотографий не так много — мелькают иногда, аккуратно разбивая Хёнджина, но не так сильно, как обычные фотографии: на пляже в Австралии, в компании друзей, в каком-то классе, селфи из самолёта, пару новых фотографий уже из Кореи. От переизбытка эмоций палец соскальзывает и случайно лайкает одну из старых фоток, где у Феликса ещё тёмные волосы. Микроинфаркт, инсульт всех мягких тканей — и Хёнджин дрожащими пальцами лайкает ещё последние три фотки, под удивлённым взглядом Джисона причитая, что теперь он выглядит как сталкер и они с Феликсом больше никогда не встретятся. От Джисона в ответ пользы никакой.       Единственная польза от него — то, что он удержал рядом с собой Минхо, и на следующей неделе он собирает Хёнджина на встречу в кафе как в последний раз, вытерпев все сомнения насчёт одежды и причёски, пока Джисон сидит с пустым взглядом и смотрит куда-то в пространство. Потом они с Минхо, вцепившись друг в друга как клещи, провожают Хёнджина из комнаты и искренне желают хорошо провести время (как будто Хёнджин не знает, что они просто хотят вытурить его из комнаты гарантировано на подольше, чтобы подрочить друг другу).       От нервов он проверяет сообщения в директе несколько раз, на ходу, спотыкаясь о собственные ноги: он отправил смайлик в ответ Феликсу на историю и в ответ получил ещё кучу с разными сердечками. Кажется, щёки розовеют, как одно из этих эмодзи — Хёнджин разглядывает своё лицо в стекле вагона метро и глотает трусливое желание сейчас же всё отменить и убежать в свой комфортный грустный пузырь несколько раз разбитого сердца и мечтаний о киношной романтике.       — Подскажешь что-нибудь? — Феликс, светящийся, светлый, по-воробьиному прячет шею в ворот толстовки, когда дверь кафе снова открывается и на секунду пробивает их сквозняком. — У меня сейчас состояние, когда мозг вообще корейский не читает.       — Ты что-нибудь конкретное хочешь? — крякает Хёнджин, когда на грудь падает плита ответственности посоветовать Феликсу что-нибудь, чтобы ему точно понравилось, и чтобы он понял, какой у Хёнджина крутой вкус. — Что тебе нравится?       — На твой вкус, — Феликс жмурится в улыбке. — Я тебе доверяю.       Легче не стало. Феликс осторожно ведёт Хёнджина с руками в кофе и эклерах к столу у окна, хватаясь за рукав его куртки.       — Тут освещение хорошее, — объясняет он — у него такая невероятная улыбка. Как хорошо, что он не перестаёт улыбаться с момента их встречи. — Ты же собираешься меня рисовать, да?       — Конечно, — в доказательство Хёнджин ещё раз хлопает сумкой с карандашами и альбомом по стулу, и Феликс, укутанный лучами послеобеденного солнца, довольно выпрямляется. — Очень вдумчиво с твоей стороны.       — Ну да, я же… модель, — Феликс приосанивается.       — Да, я видел. У тебя в инстаграме написано, — Хёнджин по глупости поднимает взгляд на Феликса — они снова пересекаются взглядами, и теперь отводят их одновременно, синхронно неловко хихикая.       — Да, точно! Я же из-за этого в Корею и переехал. Мне предложили контракт, и я хотел было отказаться, но Крис переубедил, — Феликс замолкает, пробуя выбранный Хёнджином эклер, и внутри у Хёнджина лопается какая-то очень прочная струна, но: Феликс удивлённо раскрывает глаза и довольно продолжает: — Так вкусно! Спасибо. Ну вот. Крис меня сюда позвал, помог снять квартиру. Пришлось, правда, из университета в Сиднее уйти, но я не очень жалею, если честно.       — Ты ушёл из универа?       — Ага, — Феликс довольно облизывает испачканные в креме пальцы — Хёнджина снова проносит по всем параллельным вселенным за секунду. — Я на менеджера учился, вообще не понравилось. А Крис потом сказал, что я могу переподаться в Корею на следующий учебный год, и что он мне с поступлением и языком поможет, вот я и уехал с концами.       — На менеджера?       — Смешно, скажи? Какой из меня менеджер! — Феликс тихо смеётся — у него смех высокий и очень чистый, играющий совсем на контрасте с низким голосом, и Хёнджин сам не замечает, как замирает за столом, оперевшись щекой на ладонь и просто смотря на Феликса. — Крис тоже смеялся.       — А вы с Кристофером…       — Мы просто друзья! — немного слишком громко восклицает Феликс, тут же краснея. — Мы с моего детства дружим. Жили рядом. Вот. Вообще, — он суетно отодвигает чашку кофе и наклоняется чуть ближе к Хёнджину через стол, — твоя очередь говорить. Я о тебе ничего не знаю. Ну, то, что ты танцами занимаешься, знаю. У тебя в инстаграме видео было с танцами. Мне очень понравилось! Правда.       Теперь краснеет Хёнджин — и под внимательным озорным взглядом прижимает холодные ладони к вспыхнувшим щекам. Он знает, про какое видео Феликс говорит — и знает, что ему самому это видео нравится: то как сексуально он выглядел, и ещё одежду чёрную перед записью надел, чтобы тело красивей выглядело; но сейчас почему-то становится невыносимо стыдно.       — Какой стыд… — смотреть на то, во что превратился его мир, стало невыносимым, и Хёнджин трусливо закрывает лицо руками под смех Феликса.       — Ты чего-о? — чужие тёплые ладони обхватывают запястья, всё тело пробивает переизбытком гормонов счастья, и от удивления Хёнджин позволяет опустить свои руки. Феликс перед ним — ещё ближе, светлее и улыбчивей. — Классное видео же! Мне очень понравилось.       — Это с урока, мы с другом финальный проект ставили, — мямлит Хёнджин в ответ.       — Ты этот танец ещё и сам поставил?       — Ну… частично, — поблёкшие воспоминания о красивом, уставшем Минхо, с которым они сидели до часу ночи в зале, вдруг гаснут окончательно, споткнувшись о переплетение чужих тёплых пальцев у Хёнджина на запястье. Ладони начинает приятно щекотать, потому что их переплетённые руки лежат у всех на виду на столе, и Феликс свои ладони не убирает.       — Так здорово! Я тоже так хочу. Я же тоже танцами занимаюсь, кстати — не так круто как ты, но тоже неплохо вроде… Может, и к вам в универ попытаюсь податься.       — Я заметил, кстати, — разморённый теплом солнца через стекло и широкой улыбки Феликса, Хёнджин расслабляется и позволяет себе немного больше, чем, наверное, должен был. — У тебя спортивное тело.       — А. Точно, — это случается снова, и снова на жалкое мгновение — Феликс поднимает глаза и они снова строят цепочку из взглядов друг друга, теперь, кажется, даже более прочную, более яркую и трогательную. — Кстати, солнце уже сядет скоро! Будешь меня рисовать?       Когда Хёнджин достаёт из сумки альбом и карандаши, он чувствует тягучий взгляд Феликса на себе, от этого по позвоночнику выступают приятные мурашки. Феликс сидит у самого солнца, и свет нежно падает ему на лицо и, как и в прошлый раз, легко подсвечивает волосы, и Хёнджина опять накрывает — от красоты, от удовольствия, от понимания того, как именно он будет всё у Феликса в лице рисовать, как накладывать тени и выделять свет. И Феликс на этот раз — смотрит только на него, не окружённый группой усталых и озабоченных студентов, в комфортной обстановке. В такой момент кажется, что фортуна, прогнав Хёнджина по всей этой цепочке крашей, действительно решила ему улыбнуться. Губами Феликса.       Их Хёнджин вырисовывал дольше всего, охваченный каким-то благоговением, пытался показать их не только так, как видит, но и на каком-то художественном уровне чувствует. И стоит только поднять глаза выше, обогнув веснушчатый нос — как его взгляд снова в капкане чужих тёплых весёлых глаз, каждый раз всё невыносимей. Хёнджин не выдерживает тоже, и держит, держит их связь всё дольше, упорно краснея и чуть не роняя карандаш.       — У тебя щёки такие красные, — тихо говорит Феликс, и продолжает смотреть. Хёнджин в ответ может только глупо улыбнуться.       — Мне совсем чуть-чуть осталось, — почти шёпотом.       — Хорошо.       Солнце тихо садится, когда Хёнджин с пустой головой штрихует фон, чтобы выделить светлые волосы, потому что знает, что будет, когда поднимет взгляд; и оставляет это, как десерт, на потом, потому что потом — причин отводить глаза уже не будет. Как будто потом вдруг что-то случится: в слоумо, как в фильмах, и от этого немного страшно.       Когда в кафе включают лампы, Хёнджин всё-таки встречается взглядом с Феликсом опять, и теперь: просто смотрит, смотрит и смотрит, в какой-то момент начиная улыбаться, и Феликс впервые не выдерживает первый, и, немного порозовев щеками, со смехом жмурится.       — Я закончил, — Хёнджин аккуратно вырывает листок из альбома и протягивает Феликсу через стол. Он обхватывает его пальцами, и снова — их пальцы невесомо касаются, в миллиметрах друг от друга.       — Очень… очень красиво, — на губах у Феликса снова улыбка — искренняя, задумчивая, такая, когда ты сам забываешь, что улыбаешься. — Прости, я не очень хорошо по грамматике. Правда, очень красиво. Мне очень нравится. Спасибо тебе.       Перед тем, как ответить, Хёнджин снова задевает пальцем пальцы Феликса — на этот раз ещё ощутимее, и когда Феликс поднимает глаза, они снова искрятся.       Когда они медленно идут до квартиры Феликса, их руки то и дело мимолётно пересекаются: пальцами, ладонями, запястьями, и Феликс медленно рассказывает, как переехал только месяц назад, и что дома у него очень пусто, хоть Кристофер и помогает, когда может. Рассказывает о казусах с языком — Хёнджин в ответ, расчувствовавшись, рассказывает о заваленной физике и глупо закончившейся влюблённости в Минхо. Феликс смеётся — почти до слёз, мелькающих в уголках глаз.       У подъезда они останавливаются. Феликс замирает с рисунком в руках, задумавшись о чём-то, пока не говорит:       — Нужно повесить где-нибудь на стену. Вот и украшения будут! — листок бумаги немного загибается в его руках от ветра, когда Феликс, вдруг уронив свой голос на октаву ниже, продолжает: — Я один и не справлюсь. Поможешь? Повесить?       Внутри у Хёнджина что-то ухает глубоко вниз. Нет, нет, так слишком рано. Феликс же из другой страны — вдруг у них так принято? Или вдруг он просто по-настоящему такой человек? Или вообще… Но Хёнджин же не такой? Или вдруг он всеми своими взглядами как-то внезапно убедил Феликса, что просто хочет с ним потрахаться?       Под удивлённым и беспокойным взглядом Феликса Хёнджин булькает что-то очень невнятное.       — Прости, я тебя не понимаю, — немного отчаянно говорит он, сильнее сжав в пальцах рисунок.       — Я, — порыв ветра бьёт в лицо. — Я не хочу с тобой заниматься сексом. Ну, не сейчас.       Феликс хмурится, обдумывая в голове иностранный язык, пока у Хёнджина сердце — сейчас точно вылетит и разобьётся.       — Сексом? — Феликс склоняет голову вбок. — Я думал, мы просто… поцелуемся?       Внутри ухает во второй раз — и с большей силой, так, что придавливает Хёнджина к земле намертво.       Какой же пиздец.       Если бы сейчас можно было бы — Хёнджин бы с удовольствием нашёл покой под каким-нибудь рандомным внеплановым астероидом. Феликс снова смотрит — не в силах это выдержать, Хёнджин со стоном опять закрывает лицо руками.       — Какой пиздец, — повторяет он вслух. — Стыдно как, бля-ять…       — Подожди! — Феликс перехватывает его руку свободной рукой. — Стой! Я…       С одной открытой половиной лица, Хёнджин от отчаяния решает сделать всё ещё хуже — потому что хуже этого момента в жизни явно уже не будет.       — Ты мне очень нравишься.       Феликс так и замирает с рукой Хёнджина в своей — снова сводя брови вместе.       — Нра-вишься? — пауза затягивается, и Хёнджин обречённо кивает. — О! Ты мне тоже! Нравишься.       На секунду Хёнджин поверил, что астероид уже прилетел. И Хёнджин, наверное, в раю.       — Что?       — Нравишься? Ну, типа like. Ты. Мне, — Феликс отчаянно путается в словах, но каждое его слово хоронит Хёнджина ещё сильнее. Он со стоном закрывает лицо оставшейся свободной ладонью. Феликс сжимает его руку сильнее. — Или ты не то сказал? Прости, пожалуйста, я, наверное, неправильно расслышал…       — Ты мне нравишься, — как попугай повторяет Хёнджин, и они с Феликсом вдвоём вдруг замирают. Только дует несильный ветер, гремит листок бумаги и мигает уличный фонарь. В секунды молчания Хёнджину кажется, что вообще всего этого не существует, и он просто сломал мультивселенную, или просто съел что-то не то в том эклере. Как будто до этого момента мир не существовал, и какое-то всемогущее существо создало всё прямо сейчас, поставив Хёнджина просто в неловкое положение с самого начала.       И тогда Феликс смеётся.       — Ты мне нравишься, — повторяет он искренне, заглядывая Хёнджину в видные между пальцев ладони глаза. — Нам нужно поговорить. Пойдём? Поможешь рисунок повесить.       И, не дожидаясь ответа, ведёт Хёнджина к себе домой, не расцепив их переплетённые руки, и только спустившись ниже, найдя чужую ладонь своей. Это смелое касание действует на Хёнджина парализующе, и он сам не замечает, как оказывается в маленьком лифте вдвоём с Феликсом, держа его за руку и смотря ему на довольное, но всё ещё красное лицо.       — У вас не принято целоваться на первом свидании? — спрашивает он, поднимая брови.       — Не то, чтобы… — Хёнджин откидывает голову к гудящей стенке лифта. Как же блять неловко… — Просто я не хотел, чтобы ты подумал, что я какой-то несерьёзный, или пытаюсь тебя использовать…       — Понятно… — Феликс игриво улыбается. — То есть это я для тебя несерьёзный и пытаюсь тебя использовать?       — Что? Нет, конечно!       Феликс смеётся весело, когда заводит Хёнджина в свою — правда по-грустному пустую — квартиру, и только тогда расцепляет их руки, и усаживает Хёнджина за пустой кухонный стол.       — Ты мне нравишься, — опять повторяет Хёнджин, когда молчание начинает затягиваться — и в этот раз Феликс смущается и снова розовеет, так красиво, что подсознательно Хёнджин вдруг ставит себе заметку говорить это почаще. — Просто… Я очень неудачно всё время влюбляюсь. Я очень хочу, чтобы всё было красиво — как в кино, знаешь? И я очень медлительный, люблю всякое такое… ну, романтическое. Знаешь, чтобы мы и за руки держались, и фотографировались вместе, и говорили там… о чувствах.       — Мне нравится! — Феликс довольно улыбается. — И ты мне нравишься. И за руки мы уже держались. И о чувствах говорим. Сейчас. Или тебе не так хочется?       — Нет! Всё так. Всё даже лучше, чем я думал, — Хёнджин переводит дух. — Ты мне ещё на первом занятии понравился, ты очень красивый и… Голос у тебя красивый, и одеваешься ты красиво, и улыбаешься тоже… Но я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой только из-за внешности! Ты и как личность мне тоже… очень нравишься. Из того, что я уже знаю.       — Так ты мне тоже тогда понравился! — радостно восклицает Феликс. Какой ужас, — Хёнджин вспоминает, в каком состоянии он был на той паре, — какой ужас… — Очень. Я даже тогда у Криса про тебя спросил, ну… по мальчикам ли ты. И он спросил у Чан… Бина? А он спросил у Джисона, и Джисон сказал, что ты би. И я тогда напросился на второй урок позировать, хотя у меня съёмки были прям через полчаса после конца. А потом я к тебе подойти испугался.       — Ты рассказал Кристоферу, что я тебе нравлюсь? — севшим голосом уточняет Хёнджин. Видимо, мысли о моментальной смерти можно было не откладывать. Какой же стыд…       — Ну да. А что?       — Моему преподу… — какой стыд. Какой стыд. Хёнджин падает головой на холодную столешницу.       — Он же мой друг! Эй! — Феликс шутливо тычет его в раскинутые по столу руки. — Ты что, только это из всех моих слов запомнил?       — Как мне теперь на пары ходить…       — Молча. А я тебя встречать буду — только если ты поможешь рисунок повесить.       И Хёнджин вешает — просто на скотч, просто подняв руку и прилепив собственную работу на стену — уже просто символически, согретый хитрым и весёлым взглядом Феликса со спины. И замирает — когда чужое дыхание касается шеи.       Когда они снова пересекаются взглядами — мир как будто правда навсегда замирает, затонув в ярко-малиновых красках заката, и улыбаться Феликсу — и глазами, и губами, становится легче, приятней, потому что в голове эхом — «ты мне нравишься». Тысячу раз. Одним голосом. Феликс переплетает их пальцы.       — Целовать меня будешь? Или я несерьёзный?       — Буду.       И наклоняется вперёд, убрав растрёпанные волосы с лица аккуратно, едва касаясь кончиками пальцев. Так близко — и так красиво, и хочется обвести пальцами веснушки, погладить щёку, и Феликс блаженно закрывает глаза. У него дрожат ресницы, и, проведя большим пальцем по его щеке, Хёнджин целует его.       И электрическая цепь наконец-то замыкается: Послушал декана в самый первый семестр в университете, и Взял физику, чтобы «расширить кругозор», и Завалил физику с треском в первый же семестр, и Остался с голой жопой из-за минус одного сданного экзамена, и Записался на этот ебаный курс по рисованию чтобы донабрать кредиты обратно, и Встретил Феликса.