Вася

Вася       Мокрый снег, больше похожий на дождь, сыпал с неба, с невероятной настойчивостью. В такую погоду самое лучшее — это сидеть в мягком кресле, укутав ноги клетчатым пледом (клетки должны быть крупными, а плед непременно шерстяным). Смотреть на полыхающие в тесном и жарком камине поленья, потягивать аперитив в ожидании изысканного ужина, жить где-нибудь на окраине западного Уэллса и быть лордом.       Вася не был лордом. И не проживал на окраинах Западного Уэллса, он даже не знал где это. Официально он вообще нигде проживал. То есть он, конечно, проживал в бойлерной дома номер 16 по улице Кирова, но никаких документов подтверждающих там его проживание, а равно и документов на владение данной недвижимостью не имел. Впрочем, обстоятельство это ничуть не смущало Василия. Этот факт своей биографии он принял и смирился с ним, но вот факт неустанно падающего мокрого снега волновал его и волновал немало. Снег засыпал урны и мусорные контейнеры, а ведь именно там и находился источник Васиного обогащения. Вернее будет сказать; бывает что находится, а бывает, что и нет — заранее никогда не известно. Чтобы это выяснить, туда надобно заглянуть. А если там снег, то туда что заглядывай, что не заглядывай, ни черта не видно. А посему, в такую погоду, в урны и контейнера приходится ещё и руками лазать, а если учесть что снег мокрый и зело сырой, то Васин хлеб, и без того нелёгкий, становится поистине тяжёлым.       Однако сегодня удача улыбалась Василию, во весь рот, и из чёрного полиэтиленового пакета весело выглядывали горлышки бутылок. Пакет был полон и бугрист. «Пускай, ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось…» — нашёптывал он, себе, выуживая из последней, на сегодня урны, стеклотару, а вослед за ней ещё одну. Вася рассовал добычу по карманам и, ликуя, отправился к Пункту Приёма.       От Пункта он возвращался королём. Обретший уверенность в себе, как и всякий мужчина, в кармане которого хрустят купюры высокого достоинства. Достоинство купюр этих складывается меж собой и прибавляется к достоинству того, кто ими владеет, а сегодня им был Василий. Обладая от природы величайшей из добродетелей — скромностью, он потратил эти купюры в высшей степени достойно. Он не стал кутить в лучших ресторанах города, как это сделал бы английский денди. Не поехал к цыганам, где веселье буйное с песнями и плясками, как это сделал бы какой-нибудь гусар. Не стал покупать себе десятой наложницы, подобно арабскому шейху. Вася зашёл в маленький магазинчик, в цоколе соседнего дома и приобрёл там полбулки Подольского хлеба, говяжьего паштету, плавленого сыра «Волна» в пластиковой коробочке и бутылку вина с ласковым, как летнее солнце, названием «Анапа». Сложив покупки в пакет, предусмотрительно сбережённый и спрятанный в карман, Василий, с особой теплотой распрощался с симпатичной продавщицей Галей, и отправился домой.       Амбарный замок, покрытый слоем ржавчины, приветливо скрипнул, дверь отворилась, и Василия обдало теплом и сыростью. Вася вошёл, предусмотрительно закрыл дверь на задвижку и нетерпеливо, широким жестом скинув с плеч телогрейку, приступил к приготовлению ужина. Перочинным ножиком он порезал хлеб на ровные ломотья, коих получилось ровно семь, затем покрыл их слоем сыра, а поверх сыра размазал говяжий паштет. Блюдо получилось столь аппетитным, что Вася даже сглотнул слюну. Он поставил на бок деревянный ящик, расстелил на нём газетку, разложил по периметру полученного стола бутерброды и шумно вздохнул. Для начала трапезы не хватало лишь самой малости.       Василий обратился к основательно побитому трюмо, что стояло неподалёку, одну из ножек которого заменял кирпич. В осколке зеркала Вася рассмотрел помятую и слегка небритую физиономию, пригладил ладонью редеющую шевелюру, цвета спелой пшеницы — предмета своей гордости, и хитро подмигнул самому себе. Он извлёк из недр трюмо фарфоровую кружку, и предварительно дунув в неё, тщательно протёр внутренности оной краем майки.       Спустя полчаса умиротворённый и слегка разрумянившийся Василий, уже взобрался на огромный радиатор и, обогреваемый транзитным теплом, смотрел в окошечко на звёзды, предаваясь размышлениям. Жизнь его хоть и имела ряд значительных удобств, всё же была не слишком хороша. Недостаток средств и комфорта его уже мало трогали, так же как и нелюбовь ближних (к слову сказать, совершенно безосновательная). Гораздо сильнее Васю огорчало то обстоятельство, что его духовная жизнь была крайне скудна. О посещении театров и картинных галерей он уже и не мечтал, но ведь даже такие маленькие радости как визиты в кинотеатры и библиотеки также были недоступны для него. Его попросту не пускали в эти хранилища духовности, ссылаясь на ветхость его одежд и неприятный запах, доносившийся от тела. А затеваемые им дискуссии о том, что многие из посетителей, которых, кстати, беспрепятственно впускали, были одеты совершенно безвкусно, а аромат их парфюма так и вовсе был вульгарен, довольно бестактно пресекались вмешательством охраны. Приходилось довольствоваться несвежей прессой, а в ней помимо бульварщины и объявлений о проведении досуга, ничего и не прочтёшь.       Единожды лишь улыбнулась ему удача. В одном из мусорных ящиков, в которых он рылся, Вася обнаружил связку книг. Притащив их в своё жилище, Василий к немалой своей радости, так же как и удивлению, обнаружил среди авторов трёх Нобелевских лауреатов — Бунина, Пастернака и Солженицына. С печалью, отметив про себя, что со страной, в которой подобные книги выбрасывают на помойку, твориться что-то неладное, он жадно приступил к чтению.       В далёкую пору, когда Василий имел счастье быть учеником Средней школы, все эти книги входили в школьную программу, но тогда он был молод и беспечен, и не находил для прочтения этих шедевров достаточно времени. Тогда Вася предпочитал иную литературу, более популярную среди его сверстников. Она носила красивое женское имя «Фентези», не обременяла сознание вековыми проблемами человечества, и в её сладких объятиях юный Вася провёл немало счастливых минут. Он с упоением погружался в иные миры, сотканные премудрыми демиургами, и с большой неохотой возвращался в реальный мир, где он не был ни могучим воином, ни великим волшебником. Он презирал реальный мир, а вместе с ним презирал и классическую литературу.       Сейчас же многое изменилось. В первую очередь изменилось его мироощущение. Годы состарили и иссушили его плоть и в то же самое время научили смирению и неторопливости в делах и мыслях. В связи с этим он сумел по достоинству оценить шедевры, попавшие в его руки стараниями проказницы-фортуны. Книги он прочёл с неслыханной быстротой и очень сожалел, что это удовольствие так быстро закончилось.       Вася сидел на источавшей тепло железной трубе, дышал прохладным Дальневосточным воздухом и с тихой грустью поглощал портвейн. Снег к тому времени уже закончился, тучи скрылись, и огромное полотно ночного неба нависло над домами. Вася разглядывал звёзды, ощущая некую странную и совершенно безотчётную тягу к ним. Маленькие огоньки, казалось, подмигивали ему, и в эти секунды он чувствовал, что уже не одинок во вселенной, что есть кто-то, кому приятно общаться с ним пусть даже и с очень далёкого расстояния. Вася, обуреваемый радостными чувствами, улыбался и подмигивал небесным светилам, так же как они подмигивали ему только что.       Вдруг несколько звёзд, вздрогнули и устремились прочь от своих мест прямиком к нему. Вася сморгнул и снова уставился в окно, звёзды приближались, увеличиваясь в размерах. Сначала ему показалось, что он переборщил с портвейном и оттого испытывает видения. Он зажмурился, основательно потряс головой и вновь открыл глаза. Огни были уже совсем близко, буквально над крышей соседнего дома, и явно летели к нему в подвал. Вася спрыгнул с радиатора и в панике схватился за обломок швабры, повертел в руках и бросил на пол. Порыскал вокруг глазами, схватил кусок арматуры и затаился в тёмном углу.       «Вот оно» — мелькнуло в мозгу Василия: «белая горячка. А, ведь уже почти завязал. Видать поздно». Глубокое отчаянье охватило его, он крепко зажмурился и свернулся калачиком, прижав к щеке холодный металл арматуры. Так он и застыл в ожидании неизбежного. Минуло несколько невыносимо долгих минут. — Не пугайся, смертный, мы не причиним тебе зла, — услышал он чей-то голос. И так сладок и доброжелателен был этот голос, столько в нём было ласки и теплоты, что страх сковывающий, душу Василия тут же отступил. Он осторожно приоткрыл глаза, оглядел комнату, и ему показалось, что он видит диковинный и даже сказочный сон. Три странных существа в белоснежных одеждах и с белыми длинными волосами, ниспадающими на плечи, парили в воздухе, не касаясь ногами земли. Они были похожи на людей, но значительно стройнее и немного ниже ростом. Их бледная кожа, казалось, отливала серебром, и слабо светилась в полумраке подвала, а за спиной виднелись крылышки похожие на стрекозиные и находящиеся в постоянном движении. Василий крепко ущипнул себя за бок, однако видение никуда не исчезало. — Не бойся, — переливчатым голосом сказало одно из существ, — мы пришли с миром в твой дом. — Вы инопланетяне? — спросил Вася, разжимая пальцы. Кусок железа со слабым звоном упал на бетонный пол. — Что означит это слово, — удивлённо вопросило Существо, — нам непонятен его смысл. — Ну, это… — Василий пытался подобрать подходящие слова. — Вы прилетели оттуда, — спросил он, указывая на звёздное небо. Существа обернулись и посмотрели на звёзды через крохотное подвальное окошко. — О, нет, — рассмеялись они, — мы явились издалека, но вовсе не сошли с небес. Небеса сокрыты от нас, так же как и от многих других, мир велик и поистине непознаваем… — А что же вы за штуковины такие? — Мы — Тилвет Тег, — проговорило Существо, мерно стрекоча крыльями. — Тыл… во что? — переспросил Вася. — Тилвет Тег — повторило Существо, — тот самый Дивный Народ о коем сложено столь много легенд. — Что-то я не припомню ни одной такой, — Вася всё ещё пощипывал себя за бок, надеясь проснуться. — Ну, как же, — Существо удивлённо вспорхнуло крыльями. — Неужели местные менестрели не сложили ни единой песни о нас? — Менестрели? — переспросил Вася. — Менестрели, — повторило Существо, — песнопевцы, барды, у них много имён. — Барды, — протянул Вася. Ему сразу же вспомнились походы, палатки и костры, запах дыма и смолистой хвои. И бородатые мужики в видавших виды свитерах поющие хрипловатым голосом под гитару. Но только он не мог припомнить, чтобы кто-нибудь из них пел про таких Существ, которые сейчас находились перед ним. Горланили эти барды всё больше о тайге, о горах и о море, и иногда что-нибудь залихватское о лагерях и побегах. — Ну, что-то слыхал, кажется, — проговорил Вася, чтобы не показаться невеждой. — А от меня вам чего надо? — О, радуйся и веселись, счастлививший из смертных, ибо снизошло на тебя счастие, о коем ты не мог и помыслить, о каком не смел и мечтать! — А именно? — насторожился Василий. — Тебя ждёт жизнь исполненная благоденствия и счастья, — мечтательно произнесло Существо. — Мир полный любви и наслаждения, ибо мы здесь за тем чтобы отвести тебя в Благословенную Землю… — Ещё чего, — засомневался Вася, — зачем это мне туда отправляться? Мне и тут неплохо. — Ты даже не ведаешь, от чего отказываешься! — воскликнуло Существо, удивлённо переглянувшись с двумя другими. — А чего тут знать, — проворчал Вася, — как будто меня ни разу отводили ни куда… Знаю я все эти дела, и трезвяке и в КПД и СИЗО бывать доводилось, — ничего хорошего. Морду набьют, деньги отберут, если есть, и кормят всяким говном! — Мы видим, что ты повидал на своём веку многое, — уважительно проговорило Существо, — но не спеши отвергать наши дары. Слышал ли ты что нибудь о Эмайн-Махе? — О Махе? — машинально спросил Вася. — Это с Магнитогорской что ли? — Нет, — замотало головой существо, — я говорю о нашем доме. Эмайн-Мах, называется он, что означает Остров Женщин. — В каком смысле? — оживился Василий. — Благословенный край — ласкающим слух голосом проговорило Существо, — остров на ногах из белой вечно блистающей бронзы, милая страна, усыпанная множеством цветов. Она лежит далеко за морями, но нам известен верный путь в эти чудесные края. Там неведомы обман и горе, и нет ни капли горечи, и ни капли зла, лишь музыка вокруг, нежащая слух. Где скачут на равнинах кони бога Мананнана и всюду царят радость и веселье. И где прекрасные девы одетые лишь в тунику собственных волос, гуляют в садах. И поют они о любви и, вкушая дары Благословенной земли, с годами становятся всё прекраснее… — говор существ походил на песню, и слова изливались из уст неожиданных Васиных гостей подобно сладостной мелодии, которую приятно слушать, даже если не понимаешь о чём она.       Вася слушал, не переставая сомневаться. Возможно ли, чтоб было такое место, где нет обмана, зла, горечи, где нет ментов, гопников, дворников и прочей сволоты? Васин жизненный опыт подсказывал — места такого нет и быть не может.       Но рассказ о девах понравился ему, к женщинам он всё ещё оставался, неравнодушен, не смотря на то, что для них он уже давно не представлял никакого интереса. Дамы любого возраста и телосложения обходили Васю десятой дорогой, едва завидев его очертания. А если кому и случалось к нему приблизиться, то все они морщили лицо, и едва удостоив его взглядом, отворачивались. Вася, конечно же, догадывался о причинах такого подчёркнуто недружелюбного поведения. Он был не молод, не очень красив, бедно одет и источал неприятный для постороннего человека запах. Что касается внутреннего мира Василия, он, безусловно, был широк и богат, но кому какое дело до богатства внутреннего при явном отсутствии богатства внешнего. И как раскрыть свою широкую душу, как поделиться глубиной мировоззрения, когда потенциальный собеседник и паче того собеседница, не обладают достаточным терпением, для того чтобы выслушать и хотя бы попытаться понять, кто же он, человек стоящий перед ними? — А почему я? — спросил на всякий случай Вася, — Я, что лучше других, что ли? Существа переглянулись. — Поистине ты чист душой и благороден помыслами, — проговорило Существо, с немалой долей уважения в голосе, — лишь истинная благостность позволяет мужу считать себя недостойным лучшей участи. Воистину мы не ошиблись, — радостно добавило Существо. — Да? — удивился Вася. — Именно, — Существо кивнуло светловолосой головой. — А причина того, что мы избрали именно тебя, находится на твоей голове. Взгляни, твои волосы так же светлы и чисты как у нас. Это верный знак благословения. Вася провёл рукой по своей поредевшей шевелюре и посмотрел на нежданных гостей.       Действительно их волосы были так же золотисты, но длинные, вьющиеся и пушистые, словно были недавно вымыты. И ему тоже захотелось иметь такие же длинные и чистые волосы свободные одежды, и даже стрекозиные крылышки, что позволили бы ему перемещаться, куда и когда он хочет, вне зависимости от расписания автобусов и поездов. Опять же женщины… Василий решился. Тем более терять ему особо-то нечего… — А далеко это? — спросил он. — Не близко, — призналось Существо, — но пусть расстояния не пугают тебя, ибо мы домчимся в нашу землю в мгновение ока. Но каково же будет твое решение? Согласен ли ты отправиться с нами? — Ну, блин, — неопределённо протянул Вася, — Да. Наверное… — И это славно! — обрадовано вскричало существо, и они все трое залились звонким счастливым смехом. — Идём же скорей, не будем больше медлить, — Существо протянуло Василию хрупкие ладони, — Ибо каждое мгновение пребывания в этом несовершенном мире ранит наши души. — Я готов, — волнуясь, проговорил Вася, — но куда идти… — Мы покажем путь.       Он взял Существо за руку и тотчас же, ноги, словно сами, повели его незримой тропой. Вася с удивлением обнаружил, что прошёл сквозь узкое подвальное окошко. Затем он устремился вверх по сверкающей лестнице с едва различимыми ступенями и перилами. Он легко скользил по ней не чувствуя ни малейшей тяжести в членах, что обычно сковывала его при даже самом небольшом подъёме. Но вот Существо отпустило руку Василия, и тот увидел, что стоит на крыше дома, на самом краю. Небеса снова затянуло и сверху снова неторопливо падали снежинки, звёзды же загороженные тучами были не видны. Но и без звёзд вокруг было светло и радостно. Вася ощутил внутри себя некую торжественность, словно он стоит на пороге чего то нового и стоит лишь сделать шаг и тотчас, окунёшься с головой в неизведанное. А Существа уже парили в воздухе вокруг него, и размахивали руками, призывая последовать за ними. И он шагнул…       На мгновение ему показалось, что он стремительно падает вниз, он даже успел испугаться, как вдруг, страх исчез, в теле появилась необычайная лёгкость и Вася почувствовал как плывёт по воздуху. Он сразу же настиг своих недавних гостей, и они встретили его радостным смехом. И самому ему стало радостно и хорошо, он рассмеялся вместе со своими новыми друзьями и, услышав свой голос, изумился. Голос его был такой же звенящий и переливчатый, как и у Существ летящих рядом с ним. Они засмеялись ещё сильней и, ухватив его за рукава, понеслись по воздуху с неслыханной скоростью.             Ласковый ветер трепал их волосы, а мимо неслись растрёпанные и косматые облака. И вот вдали сквозь лоскуты плотного тумана, показался остров, такой не виданной и неописуемой красоты, что у него перехватило дыхание. И ликуя, он устремился к нему, внутренне осознавая, что всю свою жизнь душа его рвалась сюда в эту благословенную обитель, где нет горести и печали, лишь радость и сладкая музыка, что звучит нескончаемо…       Этим утром в один и тот же час в одну и ту же минуту, проснулись два совершенно разных человека. Один из них был дворник, которого все именовали Михалыч, второй научный работник, доцент кафедры Культурологи — Куваев Пётр Владимирович. Оба они были холосты, вернее разведены, каждый по своей причине и вставали рано, ещё затемно, ибо род их деятельности предполагал тишину и уединение. Проснувшись и умыв лицо, каждый из них провёл ладонью по подбородку. Куваев принял решение побриться, Михалыч посчитал, что сойдёт и так. Покончив с утренним туалетом, они приступили к завтраку. Куваев быстренько приготовил себе омлет из двух яиц и стакана пастеризованного молока. Съев омлет, он выкушал чашечку кофе с многозначительным названием «Арабика». Кофе он варил сам и был весьма горд этим фактом. Михалыч позавтракал банкой тушёнки, которую, предварительно открыв, он подогрел на электрической плитке. Полученное блюдо он черпал столовой ложкой и намазывал на хлеб. Потом он задумчиво работал челюстями, прихлёбывая из большой кружки напиток, полученный в результате смешения кипятка, чайного пакетика «Голд Бонд» и трёх ложек сахару. Разделавшись с завтраком, они оба вышли из своих квартир, спустились по лестнице и ступили на застланный снегом двор. Один из них снегу обрадовался, ибо умел чувствовать и ценить прекрасное, а заснеженные деревца и скамейки в это утро были чудо как хороши. Второй огорчился, потому, что предчувствовал уборку всего этого великолепия, причём вручную и «в одно рыло» — как он сам любил выражаться.       «Неописуемая, просто неописуемая красота! Как на картинах Кустодиева!» — подумал один. «Опять, сука, навалило» — подумал второй.       Они шли навстречу друг другу и, когда между ними осталось лишь несколько метров, внимание обоих привлёк некий предмет припорошённый снегом. Они приблизились к нему и начали молча его разглядывать. Это был человек, не подававший ни малейших признаков жизни, лежащий в неестественной позе раскинув руки в стороны и подогнув под себя ногу. Они помолчали еще немного, затем посмотрели друг на друга, поздоровались и произнесли следующий диалог: — Ну вот, мля, ещё один бомжара загнулся. — Да в газетах пишут, что участились случаи смерти лиц без определённого места жительства. Но в чём причина этих странных событий пока не известно. — Да какая на, разница! По мне — так туда им всем, уродам, и дорога. — Ну, что вы. Это же не гуманно. — Ой, да ладно, мля — не гуманно. Эти бомжи уже достали — срачь от них один, да вонища. — Грустно это всё. — Да уж, на! Веселиться не с чего. А мне щас ещё ментам звонить — объяснять чё, да как.       Каждый из них остался при своём мнении, и каждый пошёл своей дорогой.       Пётр Владимирович, аккуратно ставя ноги на запорошённый снегом асфальт, боясь поскользнуться, спустился к автобусной остановке и посмотрел на часы. До маршрутки оставалось что-то около трёх минут, и он стоял, притоптывая ногами, ибо легкий морозец начал проникать сквозь тонкое шерстяное пальто. Наконец автобус прибыл. Куваеву удалось без труда залезть в него и даже занять место у окна. И всю дорогу он размышлял о бренности всего сущего. «Все мы, все мы в этом мире тленны…» — прошептал он едва слышно, и скупая мужская слеза сверкнула в уголке глаз.       Михалыч вернувшись, домой позвонил в районный отдел милиции и вышел на улицу в ещё более дурном расположении духа, так как автоматически стал основным подозреваемым, а, кроме того, столкнулся с хамством такого уровня, до которого ему самому было ещё очень и очень далеко. Он взял лопату из подсобки и, матерясь, принялся злобно перекидывать снег с тротуара на газон.       Неподвижное тело, одетое в грязные не вате штаны и в рваный и много раз штопаный свитер, покрывалось всё более насыщенным снежным узором и постепенно коченело, примерзая к асфальту. Растрёпанные волосы цвета спелой пшеницы подрагивали под порывами слабого ветерка, опухшее небритое лицо застыло с отчётливой печатью огромного и никем и никогда невиданного счастья.