closer.

      Всё начинается, наверное, с той ночи, когда Миша вынуждает их сражаться.       В ту ночь они открываются друг другу — вынужденно, но отчего-то так вместе с тем желанно. Бросаются резкими словами, обнажая душу и тщетно пытаясь отыскать в себе ненависть — каждый к другому. Эта ненависть нужна им, чтобы продолжить, но именно её они и не могут найти. Лишь смотрятся друг в друга как в разбитые зеркала, видя в отражении насквозь самих себя, а меж трещин — все намерения и все чувства.       Так ночь, которая должна была стать для них концом всего, становится вместо этого ночью пронзительных откровений. Ночью, которой им недоставало как раз, чтобы осознать: они навек связаны; нет уже пути назад, нет шанса на отступление. Они слишком сильно доверились друг другу, чтобы было иначе. Каждый вверил второму самое сокровенное, что имеет, ещё тогда, почти сразу после знакомства, на крыше, когда они впервые говорили действительно искренне, — это стало их клятвой, почти что клятвой на крови, свидетелем которой был лишь рассвет, но нарушить которую теперь попросту невозможно.       Ной ни за что не отказался бы от Ванитаса, ни в каком смысле, ни в коем случае, — это понимает, сжимая его в своих объятиях, когда вся его показная ненависть обращается в прах, когда он лежит на земле, такой по-человечески хрупкий и уязвимый, а вокруг них по-прежнему что-то страшное творится, и дождь по-прежнему льёт, и тучи по-прежнему над головою сгущаются. И Ванитас просит его — мол, уходи, не пытайся спасти меня. А Ной лишь притягивает его к себе, как всегда решительно-упрямый и непоколебимый в своём стремлении защитить его, — закрывает от всего-всего, от боли, от разочарования, от тщательно скрываемого страха, в точности так, как физически закрывает одновременно с этим от летящего на них чёртового колеса. Как же иронично, что именно парк развлечений — это место, что у людей ассоциируется с чем-то радостным и весёлым, — едва ли не стал им могилой. Стал бы, будь они чуть менее удачливы.       Миша сделал всё, чтобы настроить их друг против друга, — но лишь крепчает тем самым то, что соединяет их. Такие сильные чувства не очень-то просто взять и разорвать — он, глупый несчастный человеческий ребёнок, не сознавал этого. Как не сознавал и того, сколь слаб был, сколь зависим, сколь управляем, каким жалким и ничтожным созданием в руках Безликого являлся.       Следующим утром они оба ведут себя так, будто друг перед другом до жути провинились. Едва выдерживают встречу взглядов, когда впервые видятся — вновь на крыше. Ной пытается выяснить, есть ли у него ещё возможность после всего случившегося оставаться рядом с Ванитасом, не прогонит ли тот его прочь. А тот и сам, видимо, ощущает что-то подобное — пытается неловко извиниться, да и правду о Луне — пусть не ему, но рядом с ним, не пытаясь скрыть от него, — в конце концов рассказывает. Потом на его столь многое значащий вопрос — «И что теперь?» — отвечает, что ничего не изменилось для него, и Ной находит в этом для себя совсем иной смысл, скрытый за прямым, но также лежащий практически на поверхности. «И ты можешь остаться, если хочешь», — слышит он между слов, как читают обычно между строк то, что очевидно, но напрямую не написано.       Однако то лишь часть истины; истина же заключается в том, что с того момента что-то всё-таки незримо меняется между ними. Точно падает какая-то стена, рушится какая-то преграда; и то, что должно было бы разрушить их друг к другу безоговорочное почти доверие, лишь усиливает его, вызывая неясное желание стать ещё ближе, ещё больше открыться, довериться.       И буквально на другой день это таки происходит.       — Иди сюда, — так просто и коротко бросает Ванитас, когда они сидят в их номере вместе, ещё только проснувшись и не до конца распланировав грядущий день.       Ной подходит. Ной садится рядом с ним на его кровати, глядя неотрывно в глаза — светлые, яркие сапфиры сияют каким-то необычным почти коварным воодушевлением.       — Ты ведь говорил, что не увидишь моего прошлого, если будешь пить кровь не напрямую из тела? — вопрошает, явно ведя к чему-то. Ной кивает.       — Тогда… — Ванитас впивается клыками в кожу своего запястья — резко-резко, сильно-сильно, прокусывая глубоко до крови и затем вытягивая её. Оторвавшись — столь же стремительно приближается к Ною и, прежде, чем тот успеет что-либо понять, касается своими губами его. Ной подаётся ближе — вкус крови ощущается отчётливо сквозь поцелуй. И чёрт, она в самом деле восхитительна — Жанне действительно повезло, что этот человек позволяет ей пить прямо из него. Ною, впрочем, выбирать не приходится — но и этим он довольствуется, не смея просить о большем. Наслаждение, какого он никогда прежде не испытывал, охватывает всё его существо. Вместе с ним приходит, впрочем, и осознание того, что Ванитас сделал для него. Лишь ради его эгоистичного желания — наверняка без всякой личной цели, безо всякого скрытого значения.       — Спасибо, — говорит он тихо, когда тот отстраняется. — Я… и не думал, что ты пойдёшь на нечто подобное.       Кровоточащий укус на его коже притягивает взор Ноя — теперь уже не так, как это было бы раньше. Кровь Ванитаса в самом деле божественно вкусна, вот только не об этом теперь думает Ной, лицезрея её.       — Могу ли я… — приближается, нерешительным движением взяв его руку в свою, и дотрагивается едва ощутимо до следа от укуса, затем чуть отстраняясь и намереваясь пойти и взять что-нибудь, чем мог бы обработать его. Но тут всё вновь идёт не по плану — цепкие пальцы с длинными ногтями обхватывают его предплечье, а сам Ванитас вновь придвигается ближе, потянувшись к нему. Ной на пару мгновений впадает в какой-то ступор, не понимая, что вообще происходит; опомниться ему удаётся лишь тогда, когда уже Ванитас почти касается вдруг клыками его шеи.       — Ты ведь не будешь против? — шепчет так, что Ной не может быть против, даже если бы изначально был — хотя он и не был, наверное. От этого самого шёпота Ной вообще ничего уже не может — лишь замереть, ощущая на себе чужое горячее дыхание.       Где-то на краю сознания ещё собираются в одну невнятную кучу мысли, вопросы, сомнения. И с этого же самого края сознания они летят в пропасть, стоит только не по-человечески острым клыкам Ванитаса впиться в его плоть — с такой страстью, с коей, как Ною казалось, лишь вампиры способны.       Пара секунд — полных томительного наслаждения секунд — и синяя метка расползается по коже Ноя; тот, взглянув вниз, может видеть бледнеющие её ответвления, почти до самого плеча доходящие. Она сияет, переливается цветом Голубой луны — Ною уже не хочется выяснять, почему так, как не хочется и выяснять, что же такое Ванитас, потому что люди так не делают, а из всего, доселе Ною известного, он никогда не становился вампиром в полноценном этого слова смысле. Это ему лишь предстоит узнать — когда-нибудь потом. Не сейчас.       Сейчас же он лишь заглядывает вновь в сияющие напротив сапфиры, спрашивая невпопад, неожиданно:       — Это ведь можно считать признанием?       — Как хочешь. — Ванитас загадочно усмехается, и всё в нём однозначно намекает на то, какой ответ на этот вопрос будет единственным правильным.       «Однажды и я оставлю на тебе метку», — думает Ной, скользя взглядом по белоснежной коже, что так явно контрастирует с синими глазами и чернотой волос. Теперь, впрочем, он лишь ещё больше убеждается в том, что никогда — никогда, чёрт возьми, — не позволит себе сделать этого против воли самого Ванитаса.