Одно безумие на двоих

      Холод стен и пальцев. Бездушный чистый холст, и крупные дождевые капли, стекающие по окнам. Погода плачет, а древний особняк пуст и уныл. Ветер гуляет в нём, воет в трубах и щелях. Ветер и призраки. Удел мрачного безмолвия.       Осталось ли в нем хоть что-то живое? Жозефина, Лилит, Берт и я… живы ли мы? Или тоже призраки, навеки запертые в плену своих зависимостей и страстей?       Беру угольный карандаш, и пальцы, как назло дрожат. Штрих. Холст испачкан, он больше не чист, как и мои руки. Что же я наделал? Карандаш падает на пыльный пол. Ресницы тяжелеют от влаги. Я чудовище. Я болен.       Огляделся, боязливо, затравлено. Комната. Она разрушена. Гул в голове. Помутнение сознания. Кто-то надрывно плачет у двери, закрывшись руками.       — Жозефина?! — подрываюсь, обнимаю за дрожащие плечи. Не впервые. Снова повторилось. Где же эта грань между воодушевлением и безумием? Сперва меня охватывает вдохновение, близкое к возбуждению, жажда жить, творить и летать. И тогда я беру в руки уголёк, и весь мир перестаёт существовать. Есть только я и моя картина. Смысл, воздух, полёт.       Вдохновение перерастает в одержимость, в неукротимое желание обладания идеалом, созданием шедевра. Берт не может.       Берт делает это играючи, а я… вкладываю саму свою суть, душу, мечты и надежды, наполняюсь смыслом. Но этого недостаточно. Всегда недостаточно. Один неверный штрих, и сердце пронзает боль разочарования… а за ней приходит ярость. Почему?! Почему, моя муза, любовь к тебе столь безответна? Почему ты раз за разом отдаёшься другому, когда Я так тебе предан?!       Закрываю глаза, крепче обнимая кузину. О, Жозефина. Ты меня осуждаешь, хоть и не показываешь этого, прячешь под масками учтивости и участия. Любишь, знаю, но лишь по долгу крови. Не сердцем… не им. Боишься. Боишься, что стану, как твой папенька.       Он смеялся, когда отель горел… я до сих пор слышу этот смех. Он звучит колоколами в моей голове всякий раз, как я теряю контроль.       Она схватила меня за плечи, глаза полны слез и отвращения. Порез по сердцу.       — Сестрица!       — Молчи! — резко прерывает она, снова заходясь слезами. Ее боль просачивается в меня ядом.       — Я не… я не хотел, о, Всевышний, что я наделал?! — слова раскаяния, но не за спальню. За картину… ещё одну испорченную моей кривой рукой.       — Лиам, так больше не может продолжаться, слышишь?! Люди в городе, они знают о твоих приступах. Они могут прийти сюда, как в прошлый раз! Я боюсь, Лиам. Я найду лекарство, но ты должен пообещать! — В глазах кузины тоска и решимость. Я готов обещать, я знаю, чего она попросит. Она хочет отнять смысл моей жизни, мой свет в бесконечном мраке Тотспела. Закрываю глаза и покорно киваю до того, как она озвучивает приговор.       — Пообещай, что больше не будешь рисовать! Никогда!       — Обещаю, сестра, обещаю.       Бездушная сталь холодит ладонь. Опасная… дарующая смерть или… освобождение? Рука дрожит, а лезвие ножа смелее впивается в кожу. Решимость? Страх? Шаг назад. Снова решимость. Вздох.       Ресницы дрогнули, намокли от слёз. Я слабак. Я не могу решиться, не способен избавить себя от бесконечной череды неудач. Избавить от мучительной боли… и страха навредить тем, кто мне дорог. Мне, а не той части личности, которая грезит шедеврами. Для неё не существует ничего кроме… Или для меня тоже?       «Не могу. Так. Больше. Жить!»       Жозефина отобрала мой смысл… казнила мои мечты… или я сам? Если бы я не был так бездарен, если бы создал то, чем горит душа, безумие оставило бы меня…       Смелые тихие шаги за спиной. Запах лаванды и мяты. Лилит села рядом, осторожно взяла нож из моих ослабевших пальцев, отбросила его. Мягкий нежный голос полился музыкой рая, тронул чуткий слух. Я напрягся, затаил дыхание.       — Всегда есть выход, мой милый.       Огонь по телу, неистовое ревущее пламя. Моя муза, даруй мне покой! Но отчаянье оказалось сильнее.       Я уронил голову на сжатые кулаки, выкрикнул, желая голосом выплеснуть боль.       — Это безумие… оно течёт в моей крови… Весь город знает, Лилит, Жозефина ведь права. Я сам себя боюсь. Но не могу бороться, когда рисую, не могу… Я бесталанен. И Эта ярость, охватывающая меня… Я не хочу… не хочу быть таким.       Её маленькая ладонь легла на моё плечо, как пёрышко. Она спросила тихо, даже виновато:       — Уж не думаешь ли ты, что Жозефина права, и тебе больше не стоит рисовать?       Всхлип. Сжавшееся от досады сердце. Качаю головой, признавая очевидное, каясь ей, открывая душу перед единственной, кто способен понять.       — Моя жизнь теряет смысл…       Лилит вздохнула, будто только и ждала такого ответа. Её длинные цепкие пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы. Она подняла мою безвольно повисшую голову, заставила взглянуть на себя.       Родная… Её огромные зелёные глаза так близко… в них отражается моё безумие… скрытая жажда, ревность и боль… Лилит — моё безумие. Она улыбается мягко и лукаво, гладит мои щеки, убаюкивает нежным голосом.       — Знаешь, что я поняла? Можно избежать боли, делая больно другим.       — Не говори так, Лилит… Какая-то часть меня ужасается...       Но она не отшатнулась, не испугалась, лишь продолжила.       — Я знаю, как ужасно это звучит, но ты послушай, Лиам… Таролог прошептал мне кое-что, когда был у нас. Он сказал, что с помощью таро можно управлять душами.       Мой вопрос она предусмотрела, прижав к себе мою голову, гладя по волосам, и я не мог противиться её власти… никогда не мог. Моя муза… наше безумие ведь общее. Только твоё и моё.       — Ты не можешь создать шедевр, но именно ты можешь наполнять картины настоящим смыслом. Наполнять их душой — вот настоящее искусство. Картины Берта хороши, но только и всего. Он пишет их не сердцем, а руками, словно делает операцию. Ты, Лиам, ты будешь доводить их до шедевра! Ведь именно вложенная душа делает искусство великим!       Речи искусные и пугающие, манящие своим запретом. Жозефина не раз звала тебя дьяволицей, милая Лилит… но разве в тебе больше дьявольского, чем во мне? Разве мои руки и помыслы чисты?       Я смотрел в её глаза, утопая, чувствуя душевный подъем в груди, так опасно граничащий с эйфорией. Я жив, когда она рядом… жив, когда слышу её голос. Жив, когда её руки касаются меня.       Порыв, поворот головы, сухие бледные губы коснулись её ладони с благодарностью и преданностью. Не отдёрнула руку, лишь снова улыбнулась так, как могла улыбаться только наедине со мной. Моя милая Лилит…       — Доверься мне, Лиам. Ты мне доверяешь?       — Больше, чем кому бы то ни было.       Она наклонилась, её шелковистые волосы защекотали мои щёки. Горячее дыхание тронуло губы. Всплеск. Мимолётное касание, братское? Чувственное? На грани… баланс над пропастью. И я мёртв. И воскрешен снова. Полностью отдан во власть её воли.       Запретный плод. Запретный поцелуй. Сколько раз я замечал алчные взгляды Берта в её сторону? Знал, что он посмел касаться её, в то время, когда я не смел, не имел смелости, хоть и желал. А потом грезил ночами… доводил себя до изнеможения, до отчаянья. Я болен. Болен ею. Моя милая Лилит.       Сам тянусь, не желая терять вкуса её губ, но она с усмешкой отстраняется. Недоступная муза… самая близкая. Под кожей. В венах. В сердце.       — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, мой милый Лиам. Если ты безумен, то у нас одно безумие на двоих.       — Я знаю, моя милая Лилит, я знаю…