Долина Наваждения

(I Was Never Going To Go To Africa — Abel Kozeniovski) Дверь комнаты Лали шумно захлопнулась. Девушка в спешке оглядела своё лицо в большом четырехугольном зеркале. Под руку попалась помада, оставленная Жозефиной на краю тумбочки. Лалита пару раз провела ею по нежным губам, придавая им приятный винный оттенок. Ещё раз оглядела себя в зеркале и, довольная новым образом, удалилась из комнаты. Больница дышала трауром. Лали это не нравилось. Сопереживая их горю, она совсем исчерпала свой ресурс сострадания и теперь испытывала злость от бессилия в перемешку с отчаянием. Когда девушка увидела в дверях больницы заплаканную Лилит, её сердце оборвалось и с треском битого стекла упало на кафельный пол. Боль утраты висела в воздухе, давя на душу каждого, а олицетворением этой утраты сегодня была Лилит. От девушки веяло глубокой скорбью и сильнейшей виной за случившееся. Казалось, она считала себя недостойной сегодня отмечать этот день со всеми. Будто это была не ее утрата, будто она вовсе не имела права скорбеть, ведь сама совершила это зверское злодеяние. Она, не поднимая глаз, кивнула всем присутствующим и отправилась в сторону главного зала. Следом вошёл Берт. Обычно душа компании, в этот раз он был по-особенному тих. Он проводил взглядом сестру, затем взглянул на Жозефину с застывшими в горле извинениями за их присутствие сегодня и тоже прошёл в сторону зала. За что они извиняются? Этот вопрос не давал Лали покоя. Она искренне не понимала, чем была виновата маленькая девчушка, уронившая по неосторожности подсвечник. Лалита точно знала, что это было не ее действие — так действовал через Лилит Тар. А пожар — способ освободить раскаявшиеся души Греев и Солсбери. Вот только им это никак не объяснишь. Когда все уселись за стол, Лалита мимолётно коснулась руки Лилит в подбадривающем жесте. И в эту же секунду увидела руку Берта, сжимающую тонкие пальцы Жозефины, и ладонь Лиама, бережно гладящую плечо Берта. Они держались друг за друга. Все вместе пытались преодолеть эту боль. Но боль эту они сами себе выдумали и не находили сил бороться с ней. Лалита опустила взгляд в тарелку. Все, не говоря ни слова, подняли бокалы, в который раз провожая усопших в лучший мир. И в глазах каждого Лали видела слёзы. Она могла поклясться, что в эту секунду даже Лиама зажала в своих тисках коварная тянущая на дно скорбь. Обстановка накалялась с каждой секундой. Время остановилось. Сейчас для них не было ничего, кроме реки из слез, в которой они без малейшего сопротивления тонули. У Лали опустились руки. Что бы она не делала, они все равно страдают. Как бы она не уговаривала Жозефину не тонуть в отчаянии, та упорно привязывала к своим ногам чугунные гири и ныряла в реку из слез с головой. Как бы она не жалела маленькую несчастную Лилит, та все равно чувствовала всю тяжесть вины на своих хрупких плечах. Сколько бы Лиам и Жозефина не уговаривали Берта не винить ни себя ни сестру — все бестолку. Внутри Лали замешивался адский коктейль из злости и разочарования, подпитываемый трауром и болью. Она больше ни секунды не могла находиться в этом зале. Девушка резко встала, обращая на Лиама многозначительный взгляд наполненных слезами глаз. Он все понял и, будучи единственным, кто мог найти в себе силы сейчас заговорить, встал вместе с Лали. — Застолье окончено, — выдавил он, затем прочистил горло и уставился куда-то в пол, нервно теребя рукав блейзера. — Вам не обязательно оставаться в зале, если вам некомфортно… — договорил он и выскочил из зала вслед за Лали. (Oktagon — ibi) По коридору бежала девушка, размазывая по щекам соленые слёзы. Стук ее каблуков рушил траурное молчание больницы. О Великий, как же ей хотелось его разрушить. Как же ей сейчас хотелось разнести к черту всю эту больницу и себя вместе с ней. Лали вбежала на балконную террасу и медленно сползла по стене, захлёбываясь в слезах. Вслед за ней влетел Лиам. Он аккуратно опустился на колени перед девушкой и тихо прошептал: — Что случилось? Она, не говоря ни слова, обвила руками его шею и уткнулась носом ему в плечо. — Лиам, у нас ничего не получится. Не удастся их переубедить. Они слишком….купаются в своём горе. — Ч-ш-ш… — его тёплая ладонь нежно гладила Лалиту по спине. — Они не знают всего того, что знаешь ты, Лали. У них отняли самое дорогое, и они застряли в состоянии траура, как слепые котята, которые просто не видят выхода. Но это не значит, что его нет. Лали замерла. Он был чертовски прав. Люди, они же мыслят совсем по-другому. И как она только могла их в этом винить… Она аккуратно высвободилась из объятий Лиама и заглянула ему в глаза. — Неужели ты мне веришь? — вытирая слёзы спросила Лали. — Явилась какая-то сумасшедшая, которая утверждает, что ваше горе — вовсе не горе… — Милая, послушай…. — его тонкие пальцы очертили ее скулы, — я тебе верю, потому что я знаю, что ты права. Потому что сам видел. Потому что ты — мое доказательство. И, знаешь, чего я больше всего боюсь? Что все это окажется сном. Что исчезнешь ты, а вместе с тобой и моя вера в Долину. И вообще весь смысл. Лали, без тебя не будет ничего, все станет таким глупым и бессмысленным. Ты будто вернула мне то, что я когда-то давно потерял. Без тебя все меркнет. А с тобой…с тобой начинает казаться, что все зачем-то нужно. Что я нужен. Лали, я… — Я безумно тебя люблю, Лиам. Что-то в его взгляде меняется. Появляется опора, уверенность. Серо-голубые глаза смотрят на неё так, как никто не смотрел до этого. Сердце Лали замирает. — Я люблю тебя сильнее, милая. И эти слова, как клятва, как обещание, как опора для них обоих. Они не упадут. Они справятся. Нежное соприкосновение губ, закрепляющее клятву. Маленькая слезинка, пробегающая по щеке девушки. Она больше не одна. И пока он на ее стороне, они со всем справятся. Лали провела большим пальцем по губам Лиама, стирая бордовый отпечаток и влюблённо улыбнулась, оглядывая его лицо. — Что? — смущенно рассмеялся он. — Ничего, милый. Пойдём, найдём Жозефину и Берта. — Да, я думаю, нам есть, о чем с ними поговорить. (Sensibility is The Beginning- Luigi Rubino) Двое тихо шагали по коридору вдоль палат больницы в сторону комнаты Жозефины. — Они вряд-ли там, — сорвалось с губ Лали. Лиам задумчиво кивнул. — А где? — Не знаю. Лали медленно прошлась, невесомо касаясь кафельной плитки подошвами туфель. Затем резко остановилась и хлопнула себя по лбу. — Черт, ну конечно! Кто запретит нам пользоваться варварскими методами? Я уже совсем забыла, что так можно! Девушка мгновенно сорвалась с места и завернула за угол. Лиам — следом за ней. Она остановилась у зеркала в уборной и замерла, вглядываясь в своё отражение. — Что ты собираешься делать? — Мы отследим их через зеркала и сможем….незаметно подглядеть. Лиам заговорчески улыбнулся. — Я тоже хочу посмотреть. Лали улыбнулась ему в ответ и взяла за руку. Свободной рукой коснулась гладкой поверхности зеркала и жестом велела Лиаму сделать то же самое. Когда они закрыли глаза, все вокруг закружилось в водовороте, и перед ними открылся вид на крыльцо больницы откуда-то из кустов, где, по-видимому, Жозефина обронила зеркальце. На крыльце психиатрической лечебницы стоял мужчина в темном строгом костюме и беззастенчиво дымил дорогой папиросой. Затуманенным взглядом он смотрел куда-то вдаль. Хотя нет, смотрел он вовсе не вдаль — смотрел он вовнутрь своего подсознания, в темноту, освещаемую искрами пожара и затягиваемую черным дымом. Вдыхая сладковатый яд, мужчина поднимал голову вверх, и из его рта тут же выплывали мутные облачка лёгкого тумана. Пепел ссыпался ему под ноги, пачкая начищенный светлый порог больницы. Ему было плевать. Мужчина не видел ничего вокруг себя. Лишь синтетическое удовольствие в руке было для него сейчас важно. Искусственное спасение от душевных проблем, не способное залечить рану на сердце. Лишь ненадолго прижечь, обезболить, однако потом ныть будет лишь сильнее. В таких размышлениях он стоял уже больше получаса, раскуривая не первую сигарету. Окружённый клубами дыма, мужчина и не заметил, как за его спиной скрипнула дверь больницы. — Как вам не стыдно, мистер Грей! — услышал он до боли знакомый женский голос. — Курите, да ещё и прямо на крыльце лечебного учреждения. Возмутительно. Окинув взглядом пришедшую, Берт заметил, что она на самом деле вовсе не сердится. Её лицо обеспокоено, щеки снова побелели, женщина опять заламывала пальцы. — Да, сегодня я самый настоящий образец безнравственности. Не в пример вам, госпожа Солсбери, — устало улыбнулся Берт, протягивая ей руку. Жозефина нехотя вложила свою ладонь в его и позволила губам мужчины легко коснуться ее пальцев. После она поспешно вытерла руку о подол и брезгливо поморщила нос. Покосясь на зажатую в пальцах Берта всё ещё тлеющую сигарету, женщина глубоко расстроенно вздохнула и тут же закашлялась. Берту стало неловко. Он знал, как Жозефина относилась к его пристрастию, знал, что она не одобряла его привычки. Берт знал, что она ранит женщину. Запах дыма напоминал ей о пожаре, о пережитом ужасе одиннадцатилетней давности. Берт видел, как перед ней вновь вспыхивали те образы, как от едкого запаха слезились глаза, как ее окутывала пелена никотинового тумана, заставляя в отвращении кривиться. Посмотрев на папиросу в своей руке, мужчина печально вздохнул. Спасение ли она? Нет, лишь способ ненадолго забыться. Нерабочий, но такой уже привычный способ. Невозможно перестать, хотя Берт и пытался. Он честно пытался избавиться от пагубного пристрастия, но стоило ему вновь вспомнить тот ужас, что сковал его одиннадцать лет назад, ту огненную реку, прожжённую на ковре, что он со страхом перебегал, тот запах гари, от которой он задыхался и чуть ли не терял сознание, как рука сама собой тянулась к обманчивому душевному лекарству. Он вновь доставал сигарету, чиркал спичкой и пускал невесомые кольца дыма, стряхивая пепел себе под ноги. Посмотрев на Жозефину, мужчина выронил папиросу из пальцев на светлую плитчатую кладку крыльца и раздавил окурок ботинком. Увидев немое потрясение на лице женщины, Берт победно улыбнулся. — Не слишком культурно, да? — спросил он, вытирая руки о полы пиджака. Жозефине осталось лишь утвердительно кивнуть. Однако внутри она прониклась к мужчине уважением. Женщина знала, что ему известно, какие ассоциации приходят ей на ум, видя тлеющую сигарету и чувствуя едкую дымную вонь. Берт старался не курить при ней. Не потому, что боялся быть пойманным — в конце концов, он взрослый человек и сам в праве решать, убивать ли себя медленно, но верно с помощью подручных средств, или своими же душащими воспоминаниями и неспособностью смириться со случившимся — он боялся в очередной раз напомнить Жозефине об их общем горе. Берт прекрасно видел, как она страдает, он знал, что Лиам запрещал сестрице ходить на кладбище, а она каждый раз не слушала и все равно отправлялась туда с букетом гвоздик, возвращаясь со слезами на глазах и в испачканном землёй платье. Знал он и то, что этот раз не стал исключением. Жозефина вновь ходила к могиле родителей. Берту было искренне ее жаль. Порой, видя Лиама в расстроенных чувствах, когда сестрица вновь его не слушала, художник думал, что злится друг напрасно. Нельзя на неё злиться, ей и без того паршиво. Берт ее понимал. Она понимала Берта. Друг у друга они только и остались. Жозефина не хотела тревожить любимого брата волнениями о своем здоровье, а Берт стал холоден с младшей сестрой, не подпуская ту к себе. Друг с другом они могли быть откровенны. — Прости, сегодня я совсем не джентльмен, — безжизненно сказал Берт, пустыми глазами смотря сквозь собеседницу. В тот день испарилась вся его игривость, вся та веселая и саркастичная натура, что порой скрашивала унылый вечер одним своим появлением. Берт словно постарел. Теперь его не заботят те радости юности, которыми он упивался, от которых брал все удовольствия, до каких только дотягивались руки. В тот день они были ему ни к чему. Жозефина подошла к нему ближе, все ещё неприятно морщась. Взглянув на мужчину, она несмело ответила: — Я прощу твоё сегодняшнее настроение, лишь бы ты перестал курить. Ты мучаешь себя же. Тебе не нужно пристрастие, которое разрушает не только твое сознание, но ещё и тело. Берт улыбнулся ее словам. Открытость Жозефины всегда была тем, чего не хватало ему самому. Она переживала, волновалась о нем. Мужчине стало не по себе. Своей привычкой он вредил не только себе, но и другим. Тем, кому вреда ни за что не желал. Он вздрогнул, почувствовав, как теплая ладонь Жозефины легла на его плечо. Она заботливо провела по его руке, расправляя невидимые складки на ткани пиджака. Перехватив её ладонь, он переплел тонкие пальцы женщины со своими, отчаянно сжав. — Сколько ты держался? — спросила Жозефина, крепче сжимая его руку. Мужчина тяжело вздохнул. Неприятно признавать, что у тебя нет силы воли, что какая-то привычка держит под контролем твои желания, которым ты не можешь противиться. Ужасно чувствовать себя слабым. Признавать свою слабость перед женщиной — ещё ужаснее. А хотеть, чтобы женщина облегчила твою душевную ношу — просто низко. Так думал Берт, чувствуя тепло пальцев Жозефины. Он понимал, как ему нужна поддержка, как нужна опора, нужен тот, в кого он мог бы вцепиться и не отпускать, пока не пройдут его тревоги. Но ведь он — мужчина. Он должен быть сильным, должен подставлять плечо, а не сам так отчаянно искать его. — Три месяца. По его голосу Жозефина поняла, что Берт соврал. Она всегда понимала, когда он пытался скрыть правду — обманывать у него получалось так же, как и у Лиама. Женщина чувствовала, как ему тяжело. Она хотела помочь ему, обнять, подарить хоть немного любви, от которой они оба уже отвыкли, но в которой так нуждались, однако не тянулась к нему, ведь не хотела смущать своей непрошеной заботой. Чтобы не задеть его гордость. Жозефина знала, как Берт дорожил своим образом. Именно образом. Настоящего Берта знали немногие. Лишь с некоторыми он вел себя открыто. Далеко не перед всеми он позволял себе обнажать душу. Женщина была признательна Берту за честность, ведь она знала его настоящего. Знала, как он на самом деле несчастен, знала, что он всё ещё винит в случившемся сестру, что, как и сама Жозефина, не может освободиться от груза потери. С ним она разделяла свое горе. А Берт знал о ее душевных муках. Вот уже много лет они безмолвно держатся друг за друга, не позволяя утонуть в водовороте скорби. Отпусти один второго, и им уже не всплыть. — Посмотри на меня, — сказала Жозефина, положив вторую руку на щеку мужчины. Он послушно повернул к ней голову. По его телу пробежала волна мурашек, когда ее пальцы коснулись бледной скулы. Та забота, что ему так нужна, вот она. Тебе ее протягивают, только возьми. И Берт, перешагнув свою гордость, берёт. Он видит, как Жозефине неприятен запах табака, что пропитал его одежду и волосы, как она сдерживается, чтобы не сморщить нос и в отвращении не отвернуться. Преодолевая те воспоминания, что по его вине обрушились на женщину, она желает ему помочь. Берт почувствовал себя эгоистом. — Ты губишь себя. Табак не спасает тебя — лишь калечит. Он делает только хуже, но ты всё продолжаешь, — серьезно сказала Жозефина, смотря ему в лицо. Во взгляде женщины он видел отчаяние. Вновь её глаза затянулись поволокой скорби. Берт знал, что это значило. — Как и ты, — невесело улыбнулся он, убирая её руку со своей щеки. Сжав вторую ладонь Жозефины в своих пальцах, он посмотрел на нее прежним блестящим взглядом, но он вспыхнул всего на секунду, а после вновь потух в темноте печали. — Беру пример со старших. Жозефина вскинула голову. В её взгляде промелькнуло негодование, но оно тут же угасло — его потушили подступившие слёзы. — Ты ведь ослушалась его, — продолжал Берт, смотря, как на лице Жозефины распускаются все новые эмоции. Она хотела возразить, но ком в горле не дал ей сказать и слова. — Не отрицай, я знаю, ты ходила на кладбище. И Лиам это прекрасно знает. Ты — как и я. В её глазах Берт видел несогласие. Жозефина не хотела признавать того, что тоже зависима он губительной привычки. Возможно, она даже не подозревала об этом. — Не сравнивай. От того, что я хожу на кладбище, хуже никому не становится. А ты своими же руками травишь себя, — сказала Жозефина надтреснутым голосом. Она отвела взгляд, стараясь скрыть намокшие глаза. Берту стало её жаль. Зря он напомнил ей. Однако мужчина чувствовал, что его подруге нужна поддержка. Ей тоже нужно избавиться от своей вредной привычки. Берт понимал, что и она зависима, и она травит себя, не слушая просьб и увещеваний. Он хотел протянуть к ней руки и прижать к себе, но не смел, ведь Жозефина сама не любила показывать свою слабость. Однако сдерживать эмоции ей удавалось плохо. Часто Берт видел, как сестра его друга плакала, утирая слезы платком или рукавом платья. У него становилось отвратительно на душе. Он чувствовал бессилие, ведь не знал, как ей помочь. А помочь он был должен. Мужчина не знал почему, но он чувствовал, что не может оставить даму в беде. Однако он вместе с ней был в этой яме отчаяния и горя. Ему самому нужна была помощь. — Так уж и никому? — вопросительно изогнул бровь Берт. Окинув взглядом Жозефину, он увидел, что на него смотреть она не смеет. Коснувшись её щеки, мужчина заставит ее поднять на него заплаканные глаза. — А ты сама? Ты разве не страдаешь? Лиам не может смотреть, как ты возвращаешься оттуда в слезах. Он же не просто так запрещает, пойми. Он заботится о том, чтобы ты не погрязла в отчаянии, вот и просит прекратить. Лиам ведь любит тебя. (Campi di luce — Luigi Rubino) От последней фразы что-то кольнуло в сердце Жозефины. Эти простые слова, они ей были так важны. Как давно женщине не говорили, что она ценна. Нет, она определенно это знала, но порой Жозефине так хотелось, чтобы брат напоминал, как он ей дорожит. Именно Лиам. Его слова обижали Жозефину. Она знала, что брат хочет ей лишь добра, но порой он, сам того не зная, вспарывал раны на душе сестры. Жозефина боялась. У нее и самой были мысли о том, что скоро ей придется занять одну из палат в своей же психиатрической больнице. Она ужасалась, представляя, как ее запирают в комнате с мягкими стенами, привязывают ремнями к кровати и бесконечно поят успокоительным. А Лиам стоит и сочувственно смотрит на неё, не говоря ни слова. А после разворачивается и уходит. Жозефине страшно думать о том, что он за ней не вернётся. — Я… Я не могу перестать. Словно обязана туда приходить. Словно я в неоплатном долгу перед ними… — тяжело вздохнула она. Берт не выдержал. Положив руки ей на плечи, он прижал женщину к своей груди. Она тут же задохнулась едким дымом сигарет, что пропитал одежду художника, и зашлась недолгим кашлем. — Прости, сегодня я ещё и эгоист, — произнес он еле слышно. Ему самому было нужно кого-то обнять. За кого-то удержаться, прижать к себе, почувствовать, что он не одинок. Успокоить себя же. Берт не хотел, однако предпочел свое отчаянное желание чувствам подруги. Прижав Жозефину к себе, он чувствовал, как ее тело начало содрогаться от рыданий. Были ли им виной воспоминания о пожаре? Берт чувствовал, что всё же причастен к её слезам. — Перестань, Берт, — всхлипнула она, сплетая руки за спиной мужчины. Прижавшись щекой к его груди, Жозефина позволила себе тихо заплакать. — Да, ты прав… Мы с тобой губим себя своими же руками, не в силах прекратить. У Берта оборвалось сердце. Слова женщины ударили точно в цель. Жозефина озвучила ту правду, что Берт бесполезно пытался отрицать. Мужчина прекрасно ее знал, но, будучи вновь услышанной, она с силой прожгла и без того саднящую рану. — Что ты чувствуешь? — произнесла Жозефина, серьезно заглянув в его глаза. Берт не ожидал такого вопроса. Раньше о его чувствах не справлялись, а он не спешил делиться своими переживаниями. Мужчина не считал, что ему стоит рассказывать о настолько сокровенных чувствах, пусть даже и ей. Однако внутри Берт понимал, что хочет довериться, хочет открыться. — Я же вижу, как тебе тяжело. Расскажи, что тебя тревожит, дорогой. От её взгляда Берту захотелось отвернуться. Он не привык к такой заинтересованности в его чувствах, а Жозефина смотрела на него так искренне, в её глазах читалась тревога, она хотела хоть как-то помочь облегчить ему душу. Мужчина тяжело вздохнул: — Порой мне кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сам. Голос его дрогнул. Втянув сквозь зубы пропитанный дымом воздух, Берт вновь заговорил: — Я до сих пор не могу смириться с тем, что она виновата во всех наших бедах. Я не могу ее простить. Мужчина позволил себе опустить голову и закрыть глаза. По его телу разлилось приятное тепло, когда он почувствовал невесомое прикосновение губ к своей щеке. Жозефина умела успокаивать. Рядом с ней Берту ненадолго становилось легче. Оттого он сожалел, что сама Жозефина так поцеловать себя не в силах. — Она не виновата, ты же это знаешь, — прошептала она, отстранившись. — В глубине души ты понимаешь, что вины Лилит в случившемся нет. Она ни при чем. Берт понимал. Где-то глубоко глубоко в душе он это знал, но захлестнувшая его ненависть и отчаяние тянули здравые мысли на дно, заставляли питать к сестре лишь неприязнь и холод. Его горе утопило в себе ту любовь, что мужчина питал к Лилит. — Иногда я думаю, что делаю что-то совершенно неправильно, — сказал художник, открыв глаза. — Все эти картины… Порой я так хочу сорвать их со стен, свалить все вместе и безжалостно поджечь. А после смотреть, как горят нарисованные мной лица, как плавится краска, как огонь прожигает в полотнах обугленные дыры. Жозефина вздрогнула. Берт успокаивающе погладил ее по спине. — Не бойся, это не обязательно претворять в жизнь. Просто отчего-то мне кажется, что так умершие наконец найдут покой, что потеряли в стенах больницы. Я думаю, они все ещё с нами. На тех полотнах. Как напоминания. Мне тяжело каждый раз, поднимаясь по лестнице, встречаться глазами с кем-то из них. Это были единственные натурщики, которым я позволил бы двигаться… (Lea- Olivia Belli) Дверь позади хлопнула, отчего оба выпали из состояния погружения. Лали, держась за голову, медленно сползла по стене. — Картины…. Лиам сидел с противоположной стороны от неё и тоже потирал лоб, будто бы от сильного удара. — Лали, почему мы слышали все их мысли? — Потому, что это погружение, Лиам. Оно не выбирает, что озвучивать, поэтому озвучивает и мысли и слова. — Чем вы тут занимаетесь? — шокировано уставилась на них вошедшая секунду назад Лилит. Сердце Лали замерло. Лилит выглядела слишком испуганной для человека, который видит и слышит такое впервые. — Лилит….ты что….уже видела что-то подобное? — с трудом подбирая слова спросила Лалита. Лилит медленно выдохнула и прижалась лбом к дверному косяку. — Моя мама общалась с потусторонними через зеркала. — она усмехнулась. — Мама вообще была чудной женщиной. Она всегда говорила мне, что если я буду себя хорошо вести, Великий Тар позовёт меня к себе в гости. — Великий Тар?! Лали непонимающе взглянула на Лиама. — Да, Лали. Этот феномен мы никак не можем объяснить. — А ты верила ей? Лилит устало рассмеялась. — Сначала нет. Но после рассказов Лиама о его снах про Долину и Тара, начала верить. Только вот… поздно теперь. Хорошо вести себя надо было с самого начала… Лали задумалась, подбирая слова. Что ей сказать, чтобы она поверила? Как переубедить человека, который столько лет думал совсем иначе? Чтобы потянуть время, Лиам предложил выйти в сад. Приятная вечерняя прохлада позволила им наконец вылезти из траурного оцепенения. Они втроём уселись на скамеечку: посередине Лилит, а по бокам — Лали и Лиам. Лали очень любила гулять по саду. Здесь у неё всегда сами собой приходили нужные мысли и слова. — Милая Лилит, я должна сказать тебе одну важную вещь… наверное, ты услышишь ее впервые, поэтому, пожалуйста, прислушайся. Удивительно было то, что Лилит смотрела на неё абсолютно открыто, с полной готовностью принять за чистую монету все, что она сейчас скажет. Вот она, высшая степень доверия. — Лилит, я прекрасно знаю, что произошло в поместье одиннадцать лет назад. А ещё я знаю, кто виновен в том, что произошло. И это не ты. На её лице заиграли смешанные чувства. — Но ведь я…. — Нет, Лили. Это не ты. Но я не могу сказать, кто. Наконец-то все встало на свои места. Грех Лилит — безответственность. Поэтому в этом мире на неё навалилось столько вины, ее заставили отвечать за то, в чем она на самом деле вовсе не повинна. — Лали, прошу, скажи, кто это! — взмолилась Лилит. — Нет, милая, я не имею права. Лали легонько сжала ее пальцы. — Просто знай, что ты не виновата. Тебя спасли из огня потому, что ты должна была прожить ещё целую жизнь. А им… — Лали улыбнулась уголками губ. — Им было уже пора в лучший мир. Лилит облокотилась на спинку скамейки и обратила взгляд к звёздам, мерцающим высоко в небе. — Почему вы так уверены, что в лучший? Лалита пожала плечами и усмехнулась: — Разве может быть что-то хуже, чем мир людей? Тут рассмеялись уже все трое. — Я знаю, Лилит, это сложно принять, но постарайся, пожалуйста. Люди ни над чем не властны. Все происходит само собой, а нам лишь остаётся слепо следовать за волей судьбы. Только сейчас Лали заметила, что по ее щекам текут слёзы. — Спасибо тебе, Лалита… Мне действительно понадобится время, чтобы принять этот факт, но… все равно. Спасибо. Она взяла за руку Лиама и, тихонько шмыгнув носом, сказала: — Не бросайте меня, пожалуйста. Только благодаря вам я справляюсь. Лали положила голову девушке на плечо и устало улыбнулась. — Мы больше никогда тебя не бросим. И вот ещё одна клятва скрепляет священный союз. Теперь их трое. Они стали друг для друга теми, с кем не страшно будет оказаться в самых пугающих обстоятельствах, и с кем будет приятно разделить самые счастливые моменты. Они стали друг для друга домом.