Сокол, пустельга и лиственница

Пролог       Холодно. За пределами маленькой юрты уже стемнело, весь улус опустил туургэ. Тишина на многие верста, лишь привязанные лошади изредка вздрагивают, перебирая копытами. Сэсэг жмурится и с шумом чихает – частички золы разлетаются по выложенным кругом камням.       - О, тэнгэри, не болей, Наран, - говорит Ринчин, вытирая грязные щеки и нос сестры рукавом. Она недовольно морщится – шерсть больно царапает кожу.       - Когда придёт ахай?       - Не знаю. – Ринчин, наклонившись к очагу, подкидывает пару сухих веточек, ворочает чёрным прутом - жёлтое пламя тут же поглощает сучок за сучком, пуская дым в стылый воздух юрты. Сэсэг поднимает голову: дым, извиваясь белёсой лентой, исчезает в темноте тооно.       - Красиво, - бормочет она. – Расскажи что-нибудь.       - О Наратай Сэсэг? - Ринчин касается маленького носика сестры, та заливается звонким смехом.       - Нет, уже было.       - Да? – наиграно удивляется Ринчин, - тогда расскажу о красавице Ангаре.       Девочка плотнее прижимается к тёплому боку брата и, немного поёрзав, поднимает большие чёрные глаза.       - Слушай.       Давным-давно жил в подводном дворце могучий баатар Байкал. Был он сед, силён и суров: стоило ему рассердиться, как волны разрушали скалы. Было у него множество сыновей, все богатыри знатные, и одна дочка – Ангара. Так она была красива: лик светлее неба, глаза прекраснее луны, волосы нежнее морской пены. Птицы: гуси, лебеди, чайки – славили её красоту. Любил её Байкал больше прочих своих детей, но был к ней суров: боясь потерять, держал взаперти водных глубин. Тосковала она по свободе, лила слёзы солёные, но был непреклонен отец.       Однажды прилетела из дальних краёв чайка, села на утёс и стала рассказывать ручейкам и речушкам о чудесах, что видела в своём странствии. Рассказала она о сильном и красивом баатаре Енисее, сыне Саяна. Болтушки-речушки подхватили сказ и понесли его во все стороны. Услышала Ангара о Енисее, о красоте его и силе, и затосковала пуще прежнего: сердце возжелало увидеть баатара. Тогда взмолилась Ангара: «О, тэнгэри, помилуйте меня, пленную душу! В могилу юность мою толкает отец, дайте мне храбрость сбежать из тюрьмы скал!»       Снаружи слышится тихое ржание, тяжёлый шаг. Опущенный туургэ маленькой юрты шевелится, и входит тёмная фигура. На бараньих кружках малгая блестят капельки, гутулы чёрные от грязи. Дугар. Слишком высокий для своих четырнадцати. Он стягивает гутулы, снимает дэгэл, малгай, складывает их на выцветший со временем сундук. Скинув с себя кусок войлока, заменявший им с Ринчином одеяло, Сэсэг подпрыгивает на месте, подбегает к старшему и вытягивает пухлые ручки.       - Ахай! Ахай!       Дугар, устало смеясь, отмахивается от назойливой сестры и, пройдя на часть юрты баруун тала, ложится на валяную кошму.       - Ахай Дугар! – возмущённо протягивает Сэсэг.       - Тише, Наран, - слегка одёргивает её Ринчин. – Ничего? – спрашивает, обращаясь уже к брату.       - Ничего. Завтра опять пойду.       - Будет в такую погоду птица?       - Не знаю. Тогда пойду к нагаса эгэшэ.       - Ахай Дугар!       - Что!? – не вытерпев, он вскакивает с кошмы. – Что ты заладила?       Покраснев и сведя редкие брови, Сэсэг хватает брата за полу рубахи и тянет к очагу. Нехотя Дугар следует за ней и опускается на выделанную овчину у огня. Сэсэг, довольная своей проделкой, устраивается между двух братьев под куском войлока и кивает. Мол продолжай.       - Ты, эрхэлэ, - возмущается Дугар, но всё же укладывает голову на плечо брата.       Улыбнувшись, Ринчин продолжает.       Узнал о её помыслах Байкал, разгневался, разозлился. Не захотел далеко дочку отпускать и стал искать жениха у соседей. Выбрал он богатого Иркута. Горько-горько плакала Ангара: не нравился ей Иркут. Вновь взмолилась она, но отец не слушал. Тогда перестала Ангара лить слёзы. Ударилась о стену со всей силы — шелохнулась каменная твердь. Ударилась второй раз – треснул камень. Собрала все свои силы Ангара и ударила в третий раз. Не даром она дочь Байкала! Не выдержал вековечный гранит, рухнул и рассыпался огромными глыбами. Радостно Ангара вырвалась из темницы и, не оглядываясь, побежала она к своему милому. Понял Байкал, что случилось, рассвирепел. И поднялась буря, зарыдали горы, завопили облака. Выбежал из дворца могучий Байкал, отломил от берега целый утёс и с проклятием бросил вслед убегающей дочери. Но было поздно... Бушевал и свирепствовал отец, но ничего изменить не смог. Ангара была уже далеко.       Закончив, Ринчин слышит размеренное тихое сопение: оба заснули. Не в силах сдержать улыбку он нежно целует круглый лоб Сэсэг и впалую щеку Дугара. В их юрте тепло, пахнет молоком и сырой шерстью. Горит неспокойное пламя, вылавливая из тьмы узоры сундуков и ковров. На улице холодно, зябло и мерзко. Он поближе прижимается к брату и сестре. А ему здесь хорошо. Глава 1. Баба       С глубоким вздохом Ринчин опускает руки в корыто. Кишки склизкие и вонючие, напоминают огромных земляных червей. Он хватает их пальцами, но они всё норовят выскользнуть, упасть обратно в грязную зловонную воду. Рядом с ним сидят соплеменницы, тоже моют потроха, умело и скоро выворачивая кишечники наизнанку. На полянке старейшины укладывают нового барана. Животное, испуганное, растерянное, с силой прижимают брюхом к земле. Продолговатые зрачки скачут из стороны в сторону, мощные копыта беспомощно елозят по сухой траве. Нойон позади барана заносит руку с длинным уже окровавленным ножом. Мгновение – тёмные брызги окропляет траву, тэрлиг нойона. Ринчин вздрагивает. Сколько раз он уже видел это. Сколько животных на его глазах замирало навсегда, но почему-то каждый раз он вздрагивал. Как тогда в три года, когда забивали кобылу Эржэн. Самое раннее его воспоминание.       Ринчин возвращается к своей работе.       Окончив промывать потроха, он складывает их в большие вёдра и несёт в юрту старейшины, где жена старейшины варит хошхоног.       - Дуу хубуун, Ринчин! – этот голос. Низкий, с легкой хрипотцой. Наглый. И красивый. Обернувшись, Ринчин видит янтарные глаза, сощуренные в хитрой ухмылке.       - Ахай! – улыбается Ринчин, опустив одно ведро на землю.       - Вижу, у вас тут работы на лета вперёд.       - Да, Дугар. Как охота?       - Хорошо, - он поднимает привязанных к торокам двух мёртвых тетеревов, трясёт тушками в воздухе. Мягкие перья отлетают с каждым движением. С лица Дугара не слезает довольная улыбка.       - Бэрхэ эрэ, ахай, - через силу кивает Ринчин.       - Не слишком-то ты рад, - фыркает Дугар и прежде, чем брат успевает что-либо сказать, спрашивает:       - Старейшина у себя?       - Нет, на поле. Барана разделывает.       - Барана? А ты куда?       - К реке. Потом опять на поле.       - Тогда увидимся там, - Дугар машет рукой. Ринчин машет в ответ и подносит ладонь к лицу – жуткое зловоние пробирается в ноздри.       К вечеру, когда все потроха перемыты и сварены, род собирается на поле. Приносят сундуки, у кого есть, столы, садятся на войлок, ковры, одеяла, ставят нагруженные дымящимся бухлером и саламатом чаны, что столы ломятся, разливают горячую арсу, крепкий тарасун. Ринчин сидит с молодыми охотниками. Они хвастаются итогом сегодняшней атуури, нахваливают свою добычу, но победителем выходит Дугар с его жирными тетеревами. Ринчин не спорит с ними, потягивая кислую арсу и высматривая Сэсэг. Она утром обещала прийти, показаться роду. Хотя бы на сэсэрхэ. Вдруг он чувствует тяжесть: Дугар всем весом наваливается на его плечи.       - Эй, хубуун Ринчин! Чего молчишь?       О нет, в руках у Дугара чашка с тарасуном. Наверняка, не первая.       - Мне нечего сказать.       Подвыпившие охотники перешептываются, тихо хихикают.       - Эй, - икнув, продолжает Дугар, - ты же ни разу не был на зэгэтэ аба?       - Нет, ахай, - чуть помедлив, отвечает Ринчин.       Шепоток становится громче.       - Хубуун, скоро соседний улуc собирает на аба, и ты поедешь со мной.       - У меня нет лошади.       - Найдём!       - Ахай…       - Никаких «ахай», едем. – Дугар со всей силы бьёт ладонью по столу, аж падает миска с хошхоногом. Тут же чья-то собака подхватывает варёные кишки и тащит подальше, махая облезлым хвостом. Охотники разражаются громких едким хохотом. И не понятно, над кем они смеются: над собакой или Ринчином.       - Хорошо, ахай, - вздыхает Ринчин.       - Бэрхэ эрэ, дуу хубуун!       Янтарные глаза, чуть подёрнутые пеленой спиртного дурмана, хитрая ухмылка. Дугар в порыве пьяной радости прижимает брата к груди - сердце Ринчина пропускает удар.       - За моего дуу хубуун! – орёт Дугар.       - За дуу хубуун! – подхватывают охотники. Лишь спустя вечность Ринчин выдыхает и, залившись краской стыда, отворачивается. Кажется, в пьяном веселье никто не заметил его смущения.       После заката все постепенно расходятся: женщины собирают пустые и грязные чаны, котелки, миски, мужчины растаскивают сундуки и столы. Они идут вместе. Изрядно выпивший Дугар едва волочит ноги, но рот у него не затыкается. Он всё говорит об охоте, о тетеревах, фазанах, лисах и о том, что хотел бы завалить лося, мясо у лосей жирное, можно засолить и тогда точно на всю зиму хватит. Ринчин, кивая и поддакивая, еле тащит его вперёд. Наконец они приходят домой. В юрте темно, тихо, совсем пусто. Сэсэг нет. Нужно найти её.       Дугар с шумом падает на кошму и, продолжая бормотать о лосях, заворачивается в овчину.       - Нынче аба будет удачной! – говорит он напоследок и замолкает. Ринчин опускается рядом совсем без сил. Надо найти Сэсэг. Надо, но почему-то он оборачивается. Грудь Дугара равномерно вздымается и опускается. Вверх, вниз. Уснул уже. Немудрено, вон сколько выпил. Его лицо такое красивое: соболиные брови, прямой нос, высокий лоб, прикрытый смольными волосами. Ринчин подаётся чуть ближе. От Дугара пахнет шерстью, тарасуном и сеном, которым он кормит Тохорюун. Ещё ближе. Тепло чужой кожи касается щеки Ринчина. Ближе… Отпрянув от брата, он вскакивает. Нет, нельзя. Надо найти Сэсэг. Должно быть, она за улусом, ножи кидает.       Искать сестру долго не приходится. Она сидит в своём излюбленном месте – на краю леса. Сидит и ковыряет ножом землю.       - Извини, ахай, - говорит она. – Я не пришла.       - Что уж теперь сделаешь, - вздыхает Ринчин, опускаясь на траву рядом.       - Не люблю я это. Не люблю их взгляды. – Она отворачивается, обнимает тощие колени. – Опять, наверное, гадости болтают…       - Наран, они - наша родня…       - Какая они нам родня, - фыркает Сэсэг. – Мы с тобой для них вообще никто.       - Наран, не говори так…       - А за кого они нас считают? – вдруг кричит она. – Всё ведь видишь, зачем себя обманываешь?       Ринчин закусывает губу, вспоминая хохот охотников.       - Извини, - уже тише продолжает она, - но знаешь, сегодня я собиралась пойти. Правда. Сплела косу, надела мамины серёжки. Вышла и слышу: стоят Борогшон и Тэхэ. О тебе говорят; мол Ринчин… hамган, баба, и смеются. Не сдержалась, накинулась на Тэхэ, оттяпала ей прядь волос с виска. А они как завизжат, как все набегут. Едва сбежала.       Сэсэг прячет лицо в коленях.       - Прости меня, я опять тебя подвела.       Ринчин подвигается к ней ближе, обнимает родные плечи. – Что сделано, то сделано.       - Вот ты опять! – Сэсэг поднимает голову. – Почему ты так спокойно всё принимаешь? Почему не кричишь, почему не злишься? – девичий голос подрагивает, в уголках чёрных глаз появляются блестящие капельки. – Мы чужие им, Ринчин. Они нас не любят, презирают. Почему ты добр к ним, раз они с нами так?..       - Они не со зла.       Едва слышно вздохнув, Сэсэг закрывает ладонями лицо.       - Не пойму. Глупые они. Все.       - Наран, - Ринчин кладёт голову на чёрноволосую макушку. – Пусть думают, что хотят. Мы от этого не хуже.       - Мне обидно.       - Люди, сколько живут, судят других, и не всегда судят правильно. Людей уж не изменишь. Но всегда помни: я не чужие мысли или слова. Как и ты.       - И всё же…       Услышав редкие всхлипы, Ринчин крепче обнимает сестру. Сэсэг совсем как птичка: маленькая, но бойкая. Тяжело ей будет.       - Мы не оставим тебя, Сэсэг.       Тишина затягивается. Горит жёлтый диск луны, ветер гудит в верхушках сосен. Сэсэг плачет, прижавшись лицом к груди брата, плачет от бессилия, от усталости. От досады, проевшей уже всю юную душу. Ринчин понимает, Ринчин не торопит. Его терпения, его любви хватит на всё: на горькие слёзы, на ночные беседы, на крики, на ссоры, разлад. Но долгий путь ей предстоит пройти самой. И как брат он может только быть рядом. Закрыв глаза, Ринчин обнимает ещё детские плечи, утыкается носом в копну длинных растрёпанных волос. Тише, тише, наран.       - Спасибо, - наконец тихонечко бормочет она.       - Не за что.       Рукавом рубахи вытирает слёзы.       - Я люблю тебя, ахай.       - Я тоже люблю тебя, дуу басаган.       Они встают и, взявшись за руки, спускаются к юрте. Глава 2. Охота       Нынче жарко для дэгэла. Ринчин вытирает пот со лба, но меховой малгай снимать нельзя – простудишься. Сивый конь урчит, фыркает; хороший конь, ладный, только устал малость. Ринчин припадает к мощной шее, проводит ладонью по шерсти. Потерпи ещё немного, остановимся, отдохнём. Конь, словно поняв, качает большой головой. Ринчин поднимается. Впереди серая, будто мёртвая, степь, во все стороны сколько хватает взгляда. Рядом с ним скачут ещё двадцать всадников, хорин. Скачут уже весь день, изучают место, пока остальные устраивают привал. Ринчин тоже должен был остаться собирать хворост, разводить родовой костёр, кормить лошадей, но Дугар не позволил. Упёрся, как баран. Ты едешь, Ринчин, сколь из улуса не выезжал? Ринчин не мог ему ответить. Дугар скачет первым. Тохорюун, их пегая кобыла, бежит легко, выставив длинную морду, хорошо несёт своего хозяина. Ринчин опускает взгляд. Не будет он смотреть на брата. Не сейчас.       Тохорюун останавливается. Дугар поднимает руку:       - Посмотрим в лесу, какой там зверь водится, - звякнув стременами, несётся вперёд. Все следуют за ним и останавливаются у самой опушки. Лесок небольшой, негустой – Дугар распускает хорин с условием вернуться в прежнее место. Все кивают, расходятся.       - Ныне нет дичи в степи, - протягивает Дугар.       - Да, - отвечает Ринчин.       Они идут молча, вслушиваясь в разнородную суету леса.       А Ринчин всё думает.       Намедни Сэсэг, стащив лук Дугара, отправилась в лес отстреливать зайцев. Братья не сразу заметили, подумали: ушла проверять ловушки. Но обман не сокроешь. Ринчин ощипывал тетерева, когда Дугар выбежал из юрты, схватившись за голову: украли! Украли! Что украли? Лук мой украли, и колчан со стрелами! Не может быть такого, - потупился Ринчин, отряхнул руки от перьев. Решили сначала спросить Сэсэг, может, что-то видела. Но сестры нигде не было. Обошли улус, опросили каждого, заглянули во все юрты – исчезла девочка. Что же делать, ахай? – спросил Ринчин. В лес идти надо, - ответил Дугар. Нельзя было думать о плохом, но тревога червем билась в груди. Пошли в лес, оббегали всю чащу, обыскали каждую впадину, ложбину, вспотели, измаялись, аж в груди зажгло. Но не нашли. Возвращались затемно, порываясь то один, то другой бежать обратно, искать ещё, авось где-то не досмотрели. Но понимали: обыскали всё, что могли. Шли, оглядываясь от растерянности и отчаяния на тёмную стену стволов. Хороши старшие братья, потеряли сестру. Вдруг заметили дым, поднимающийся из их маленькой юрты. Дугар припустил к юрте – Ринчин за ним. Поднимают туургэ и видят: лук, колчан будто нетронутые висят над лежаком Дугара, а Сэсэг, живая, здоровая, сидит перед очагом, моет потроха в кувшине. Зайца поймала! – говорит, вытягивая перед братьями ушастую тушку со вспоротым брюхом. Ринчин, заметив, как Дугар с силой сжал кулаки, вытолкнул брата на улицу и закрыл вход собой. Ну всё, я её научу! Заорал Дугар, кинулся вперёд - Ринчин едва смог удержать. Ахай, ахай, - зашептал он, крепко вцепившись в чужие бока, - оставь её, оставь! Пожалеешь же потом! Пусти меня, пусти, - не унимался старший, - я её научу… Нет, ахай! Из последних сил Ринчин пихнул Дугара – оба упали наземь - и прижался лбом к его груди. Нет больше сил тебя держать. Не надо, прошу. Скрипнув зубами, Дугар замолк. Ринчин выдохнул.       Когда вышла Сэсэг, Дугар молчал. Когда Ринчин с опаской поднялся, Дугар молчал. Потом встал, отряхнул умдэн и вошёл в юрту. Сэсэг непонимающе посмотрела на Ринчина. Тот покачал головой.       - О чём думаешь? – голос Дугара вырывает из размышлений.       - О Сэсэг, - отвечает Ринчин, потирая поводья.       - Что о ней думать?       - Как она там. Я же не оставлял её никогда.       - Ножи точит, - бросает Дугар. – В кого она такая?       Ринчин пожимает плечами.       - Упрямая. Егозливая. Сдохнет она так.       - Но зайца-то поймала.       В ответ недовольное фырканье. Ринчин знал, что брату не понравится.       - Хорошей бабе дома сидеть бы, жрать готовить и пряжу тянуть. Не женское дело по лесу скакать.       - А у неё выходит.       - Зэрлиг басаган.       Ринчин тяжело вздыхает. Спорить с Дугаром бессмысленно: всё равно ничего не добьёшься. Повисает молчание.       Белый живот Тохорюун преграждает дорогу, Ринчин едва успевает натянуть поводья.       - Эй, дуу хубуун!       Поднимает взгляд, видит хитрую улыбку, огонёк в янтарных глазах. Дугар явно что-то задумал.       - А давай на перегонки до конца леса?       - Нет, ахай. Конь устал. Не хватит его до зогсолго.       - Тебе же нравились скачки.       - Конь устал.       Дугар пожимает плечами и внезапно хлещет кобылу поводьями. Тохорюун, испуганно заржав, вскакивает на задние копыта и пускается наутек. О, ахай. Ринчин гладит толстую лошадиную шею. Извини, потерпи ещё немного. Ударив упругие бока жесткими гутулами, бросается за братом.       Бегут долго, несутся сквозь лес, прыгают чрез рытвины. Азарт берёт своё: Ринчин всё подгоняет коня, всё сильнее бьёт пятками, но куда тому до быстроногой красавицы Тохорюун, круп которой мелькает средь стволов. Дугар оборачивается, кричит что-то брату, приложив ладони ко рту, и хохочет, хохочет. Его смех, тёплый, родной, льётся по лесу раскатистым эхом. Ринчин вытягивает шею, подставляет лицо ветру, и громкий вопль восторга вырывается из самой груди его. Он кричит, закрыв глаза, растворяется в воздухе, в небе, в земле, пока конь под ним ладно и плавно несёт вперёд, вперёд! Вперёд к солнцу, ярко сияющему меж редких крон.       - Стой, Ринчин!       Ринчин с силой натягивает поводья – конь, отшатнувшись, поворачивает и, потоптавшись на месте, наконец останавливается. Ринчин вертит головой, замечает: Дугар стоит поодаль, рассматривает ветку.       - Что случилось?       - Смотри.       Ринчин подъезжает ближе.       - И что?       - Обломана.       Тохорюун проходит ещё немного. Ринчин правит коня за ней. Спустя мгновение Дугар радостно выдыхает – на сухой траве лежат бурые округлые кусочки. Лосиный кал, совсем свежий.       На пути к привалу конь останавливается. Ринчин спрыгивает и ведёт его под узды. Совсем чуть-чуть осталось. Конь шагает тяжело - умаялся. Все из числа хорин уже вернулись, только Ринчин остался. Он привязывает коня к вбитой у места привала коновязи, достаёт кусочек пресной лепёшки. Тряхнув головой, конь принимает лакомство. Спасибо, услужил, hайн морин.       Охотники достраивают бусээг - шалаши, играют в шагай наадан – сбивают костями груду других костей, варят хошхоног, ореомог. В прохладном воздухе разносится запах мяса, травы и дыма, горит племенной огонь. Ринчин садится на кошму рядом с огнём. Дугар говорит с нойоном, наверняка, рассказывает о находке. Вдруг взгляды братьев встречаются – губы Дугара складываются в мимолётную улыбку. Мимолётную, но Ринчин заметил её.       - К северу отсюда стадо косуль, - Дугар осматривает лук.       - А лось? – спрашивает Ринчин, крепя колчан на плече.       - Могу взять хорин после охоты на стадо.       Они идут к полянке за привалом. Дугар втыкает в землю несколько сур, отсчитав триста шагов, разворачивается и целится. Ринчин не смотрит на брата, уставившись на цели. Стрелы летят плавно, ровно, будто соколы, пронзают все суры. Ни одна не попадает мимо.       Вот он лучший лучник в улусе – Дугар, его брат.       - Начни с семи десятков.       Ринчин отходит, ставит лук перед собой, натягивает тетиву. Стрела летит неровно, приземляется далеко от мишени.       - Держи лук крепче, расслабь правую руку.       Ринчин вновь натягивает тетиву. Мимо.       - Давно ты не стрелял.       - В последний раз, когда отец был жив.       Дугар присвистывает. То было больше десяти лет назад. Ринчин целится. Мимо. Ещё раз, ещё раз, ещё, и всё мимо.       - Никудышный из меня охотник, - Ринчин снимает колчан. – Возьми. Не буду стрелять.       - Погоди, – вырвав стрелу из травы, Дугар идёт к брату. - Встань.       Ринчин вытягивает лук перед собой, натягивает тетиву. Встав вплотную, Дугар правит левую руку, чуть разворачивает напряжённые плечи, носком гутула касается стоп.       - Расставь ноги.       - Да.       - Теперь медленно вдохни, направь наконечник к тому суру, - Дугар склоняется к лицу брата, щекой почти касается щеки. Опять запах шерсти, молока. Ринчин закрывает глаза, стараясь унять удары в груди, сглатывает слюну. – И на выдохе отпусти тетиву.       Дугар отходит.       Вдох, наконечник на суре, выдох. Стрела пролетает мимо цели.       - Уже лучше.       Стреляли до самого заката. Ринчину удалось поразить всего три мишени, но Дугар заверил: если не растеряешься, выстрелишь. До бусээг они идут, склонив головы и едва держа тяжёлые веки открытыми, укладываются вместе, прижавшись спинами друг у другу. Несмотря на усталость, Ринчин засыпает не сразу – вертится в неуместном смущении, прижав ладони к губам.       За что, тэнгэри. За что ему это щемящее чувство в груди. За что ему это испытание пороком. Глава 3. Эржэн       Охотники собираются, седлают лошадей. Оба брата ожидают. Рядом с Ринчином сидит на маленькой лошадёнке мальчик лет двенадцати. Вертит в руках стрелу, рассматривает оперение. Как и Ринчин в свои двадцать два, он впервые едет на охоту. Закончив приготовления, охотники выезжают небольшими отрядами. Хорин Дугара загоняющий. Они последуют на запад, туда, где видели косуль, и погонят их на север к основной части охотников.       Дугар замечает вдали пятно. Стадо. Взмахом руки, он командует взять немного южнее, его и другие хорины слушаются. Скачут недолго, и вот блёклые крапинки на серости степи превращаются в косуль. Они, серо-рыжие, высокие, с худыми впалыми боками, жуют сухую траву, безмятежно гуляют по равнине. Летит первая стрела - всё стадо разом поднимает головы, бросается наутёк. Над охотой возносится вопль, охотники бешено хлещут поводьями, бьют лошадей в порыве азарта. Лошади, задыхаясь, несутся что есть силы. Но проворные косули выигрывают, бегут, задрав морды, прыгают, поджав тонкие ноги. Разрыв между охотой и стадом верно увеличивается.       Ринчин скачет позади. Не вопит, не держит лук. Наблюдает за десятками мчащихся от смерти животных. Вдруг на севере, на западе и востоке появляется цепочка тёмных фигур. Ринчин слегка натягивает поводья – конь послушно сбавляет ход. Мимо проносится, радостно визжа, мальчик на маленькой лошадке.       Когда Ринчин догоняет, на поле начинается настоящая бойня. Тьма стрел, пущенная за доли мгновения, опускается на стадо. Животные, не зная куда бежать, остервенело мечутся из стороны в сторону, сталкиваются друг с другом, падают и замирают. Стоит ужасный гул: хохочут охотники, мычат косули, визжат стрелы - нельзя ничего разобрать средь чудовищного разгрома. Ринчин стоит поодаль. Его конь фырчит, пощипывая траву. Вскоре не остаётся ни одной живой косули.       Подъезжает Дугар. Древки стрел краснеют в его колчане.       - За лосем?       - Я не думаю, что смогу помочь, - говорит Ринчин, глядя на усеянное телами поле.       - Эй, дуу хубуун, если ты растерялся, то со всеми бывает.       - Я не растерялся.       - А что же? – усмехается Дугар.       - Я не доставал лук.       - Почему?       - Не знаю.       - Не знаю, - повторяет Ринчин, сжав кулаки, - не получилось.       - Не получилось, получится в другой раз. Надо попробовать.       - Не получится.       - Дуу хубуун, - Дугар берёт брата за запястье, – надо попробовать. Если поймаем, засолим мясо, будем всю зиму есть. Лось жирный, надолго хватит. Даже если весь скот падёт, с лосем будет легче. Едем.       Ринчин, нахмурившись, разворачивает коня. Прав Дугар.       Мчатся по степи. Двадцать всадников и Ринчин в хвосте. Вот и лес, небольшой, негустой. Охотники расходятся, ведут лошадей шагом тихо, медленно - не спугнуть бы зверя. Братья едут вместе, слушают воздух. Щебечут птицы, белки бегают по стволам. Ринчин перебирает пальцами по рукояти лука.       Ууу - эхо. Нашли, погнали. Айда хорин! Айда охотники!       - С севера, - смекает Дугар, - беги прямо, я обогну с юга.       - Понял, - Ринчин хлещет коня и мчится, ногтями впившись в кожу поводьев.       Деревья проносятся сплошной стеной, жесткие волосы хлещут по щекам, глухой стук копыт раздаётся в голове. Цок, цок – уверенно. Ринчин сильнее бьёт коня, сильнее хлещет бока. Скорее, скорее! Сейчас-то уж точно выстрелит. Сейчас-то уж точно не остановится, не поколеблется! Скорее! Пока напускная уверенность не исчерпала себя, пока страх и отвращение не взяли верх! Беги, беги, hайн морин! Беги, пока я ещё готов убить!       Вдруг нечто огромное появляется на их пути. Ринчин чувствует, как его неумолимо толкает вперёд, как теряется тёплое седло. Его, внезапно легкого, невесомого, подбрасывает в воздух; небо, земля, деревья, трава – всё сливается в единый серо-бурый пласт. Ринчин падает ничком. Боль пронзает насквозь, дорожками разбегается по всему телу, но, что бы то ни было, надо бежать. Крепче сжав челюсти, он поднимает голову и видит: тёмный круглый глаз.       Трёхлетний Ринчин, стоя у коновязи, подаёт маме ленточки; мама украшает ими гриву Эржэн. Эржэн красивая лошадь: её гнедая шкура переливается на солнце; Эржэн хорошая лошадь: её характер кроток и ласков.       Аба часто садит их с братом на спину Эржэн – она ходит из стороны в сторону, пока дети с восторгом рассматривают мир с высоты лошадиной холки. Дугар постоянно просит, чтобы аба заставил кобылу скакать, а Ринчину нравится, прислонившись щекой к тёплой шерсти, наблюдать, как в смиренном согласии качается большая голова.       Теперь Эржэн, с разноцветной крапинкой в косах, красивее прежнего. Приходит аба, берёт кобылу под узду, Ринчин семенит за абой. Куда же ведут Эржэн? Мама и другие женщины, принеся кастрюли, чаны, вёдра, пёстрой вереницей следуют за ними. Все смеются, улыбаются, и Ринчин тоже улыбается, держась за подол тэрлига абы. Толпа останавливается на полянке, где стоят несколько мужчин. Аба подводит Эржэн к ним, они укладывают кобылу наземь. Ринчин, насмеявшись с мамой, бежит к родной лошади. Её тёмный круглый глаз, обрамлённый длинными ресницами, блестит на ярком летнем солнце.       Путь мальчику преграждает алая струя.       Тёмный круглый глаз. Новая волна боли проходит по телу, но Ринчин не в силах отвести взгляд. Глаз. Испуганный, растерянный. Боится и молит. Совсем, как тогда Эржэн. Визг стрелы разделяет их – лось, отпрянув, бросается наутёк, стрела с хрустом вонзается в древесный ствол. Ринчин вскакивает и сейчас же, схватившись за голову, опускается на колени.       Лось, это был лось. Пропустил, проворонил!       - Ринчин!       Он вскидывает голову – взволнованное лицо брата нависает над ним. Почему Дугар не попал? Почему не убил лося?       - Пойдём.       С трудом Ринчин залезает на Тохорюун, обнимает брата сзади.       Он же не мог не попасть, так почему… Глава 4. Сокол и пустельга       Улус встречает их радостной толпой. Женщины, дети, старики выходят, ликующе вскидывают руки: вернулись добытчики! Братья едут, голова Ринчина гудит. Мелькают радостные лица, открытые ладони. И средь них одно – простое, по-детски круглое. Родное. Сэсэг чуть не прыгает на месте. Ринчин останавливается, слезает с коня – мягкие объятия сестры окружают со всех сторон. Вернулись! Она звонко чмокает его в щеку, обнимает подошедшего Дугара.       Отужинав, собираются у очага. Дугар рассказывает о погоне, об охоте, рассказывает красочно, ярко, как только он умеет: то едва шепча, то ревя во весь голос, вытягивая руки в жесте стрельбы и цокая языком, будто стадо косуль, погубленных ими ныне. Ринчин греет бока на овчине, изредка поддакивает. Сэсэг сидит напротив братьев, навострив ушки, словно лисичка, слушает. Ловит каждое слово.       - Столько мяса упустили! – она с досадой хлопает себя по бедру.       - Да уж, - вздыхает Ринчин. Голова ещё болит.       - Неважно, - смеётся Дугар. - Будет ещё.       - Не так много лосей в степи. Представляешь, сколько засолить можно было…       - Хватит, Сэсэг, нужен тебе этот лось.       - Нужен. Не понимаешь, что ли, сколько…       - Хватит, молчи. - Обрубает Дугар, вскинув руку.       Сэсэг теряется на миг, но:       - Не затыкай меня.       Ринчин не успевает заметить, как огонёк перерастает в пожар. Поднимается шум похлеще бойни: грохочут тяжёлые шаги, сжимаются кулаки, Дугар и Сэсэг надрываются, орут, морща лица в брезгливой злости, кружат друг против друга. Ринчин закрывает глаза. Вновь бесконечный крик, вновь глубокий голос брата громыхает над очагом, вновь тонкий голосок сестры сбивается, дрожа от гнева.       - Ума тебе не хватает. Чего ты рвёшься на охоту? Не бабье то дело, или мужиком решила стать? Сдохнешь ты там и нас опозоришь. Где ж видно, чтобы баба на зэгэтэ ездила? Засмеют нас.       - Я не опозорю!.. не сдохну.       - Хороша девица, зайца отловила и сразу охотником стала? Говорю, сдохнешь.       - Не сдохну! Приеду, с лосем приеду! Только чтоб тебе рот заткнуть!       - Валяй, зэрлиг басаган!       - Тэнэг ахай! – бросает Сэсэг, и неожиданно оба - он, чуть склонив голову, она, задравши подбородок – затихают, сверля один другого немигающим взглядом. Будто две хищные птицы, деля дичь.       - Ахай… - шепчет Ринчин.       Шумный медленный вдох. Дугар отходит и ложится на своей половине. Сэсэг пинает сундук – замок звенит железом – и укладывается на своей. Ринчин остаётся у очага. Складывает ладони в священном жесте, ребром прижимает их к губам. Пламя пред ним весело мелькает язычками, колышется воздух.       И так каждый раз. О, тэнгэри, отчего ж все их беды? Отчего так бедна их семья, отчего зла на них судьба? Откуда разлад между ними, откуда чуждость миру? Отчего когда-то умер аба, отчего когда-то умерла мама?       Ринчин не хочет, но воспоминания упрямо просачиваются из глубин. Оттуда, где он запер их рутиной.       Первая атуури.       Шумели кроны. Весенняя прохлада пробиралась через шерсть дэгэла, пускала мурашки по спине. Шли, пересекая травы. Два мальчика, один повыше, постарше, второй пониже, помладше, след в след ступали друг за другом. Сколько им тогда было? Не больше десяти. Шли не одни – с мужчиной во главе. Ринчин как сейчас помнит: мужчина коренастый, ладно сбитый, с руками сильными, с глазами узкими, суровыми. Аба. Мужчина остановил сыновей, вытянул руку – знак: приготовься! И, выпрямившись подобно огромной коновязи, пустил стрелу. Из зарослей чёрным духом взлетел тетерев. Да так красиво: блеск широких крыльев взмыл над полем, тяжело качнулся пышный хвост. Ринчин замер - шустрая стрела пронзила птицу. Толстое тельце медленно упало в траву. Дугар, держа лук перед собой, выдохнул. Получилось! У него получилось! Бросив оружие, он побежал за добычей. В жухлой траве лежала птица, на чёрных перьях темнела кровь. Дугар поднял её и торжествующе вскинул над головой. Аба, скупой на похвалу, хлопнул сына по мохнатой шапке. Но Дугару и этого хватило. Прижав тетерева к груди, он вдруг расплакался. Ринчин бросился к брату, но аба остановил его и, грозно глянув на старшего, сказал: нечаво тут реветь, лес не любит. Дугар вытер нос рукавом. Извини, аба, не будет больше такого.       Ночью, когда братья уже должны были видеть десятый сон на овечьем лежаке, старший пихнул младшего в бок, притянул к себе со спины, прижался лбом к мягкому плечу. Ринчин! Ринчин! – шептал тихо, - аба сказал, вырасту – буду как он!       О Дугаре, пускай и юном, по улусам пошла добрая молва: Ангаров сын – славный охотник, терпеливый, меткий. Весь в отца, его гордость, его надежда. Его наследник.       По весне, в день сухой, но хмурый, Ринчин вытягивал нити из шерсти.       - Ринчин! – вдруг услышал он грозный голос. Это нагаса эгэшэ с Дугаром едут, вернулись охоты. Но где аба?       - Ринчин! – продолжил нагаса агэшэ, - зови маму!       Ринчин вскочил, но встревоженная стуком копыт мама сама вышла их юрты.       - Что?       Ринчин не стал слушать взрослых, а с улыбкой повернулся к брату. Но Дугар покачал головой, спрыгнул с лошади и, уставившись в сторону солнца, вдруг упал на землю. Ринчин в испуге подбежал к нему. Дугар сидел тихонечко, укусив одну ладонь и прижав вторую к груди.       - Ахай… - позвал Ринчин. Дугар молчал, сжав челюсти. Ринчин обнял его за плечи. Дугар не ответил.       Оказалось, аба умер. Отвлёк медведя от нагаса эгэшэ, неосторожно проехавшего по медвежонку. Его похоронили недалеко от зогсолго. Дугар был там. И всё видел. Всю ту ночь Дугар вздрагивал, точно дикий напуганный зверь. Но не позволил к себе прикоснуться.       Мама умрёт к следующей весне. Угасла после смерти мужа, скажут старейшины. Ринчин заметит, что она больше не дышит. Сядет на землю рядом с играющей Сэсэг, обнимет маленькую сестрёнку и расплачется. Вернувшийся с охоты Дугар постоит рядом с ними, войдёт в юрту. Выйдет и скажет лишь: нечего тут реветь, нагаса эшэгэ зови.       Так они останутся одни.       Больно, страшно. До дрожи, до слёз. Совсем как тогда, двенадцать лет назад.       Шорох на мужской половине. Ринчин украдкой вытирает глаза.       - Чего не спишь? – Дугар.       - Не получается, - отвечает Ринчин. – Абу с мамой вспомнил. Сэсэг их совсем не знает.       - Сколько ей было, когда мама умерла?       - Три.       - Выходит, не было у неё матери с отцом. Никогда.       Ринчин молчит.       - Помнишь, как она родилась? – спрашивает Дугар и продолжает без ответа, - нас в тот вечер не пускали в юрту. Я испугался, случилось что. Мы с тобой были, – трясёт ладонью у пояса, - совсем ничего. Только вернулись с третьей атуури в жизни. Вернулись, в юрте шум, тьма баб, все суетятся, носятся и рёв, истошный. Будто умирающая корова ревёт. Таким встревоженным абу я не видел никогда. Кто бы мог подумать аба и испугался! Но то было так, глаза у него круглые стали. Не забуду. Побежали мы к юрте, но аба остановил нас. Стойте, мол лошадей сторожите.       Сквозь треск поленьев доносится тихий смех.       - Глупость ляпнул. Куда нам было лошадей сторожить. Долго мы сидели. Я помню, ты ещё на сэргэ пытался залезть, но нагаса эгэшэ нам уши отодрал. Тебе за то, что пытался залезть, а мне за то, что не следил.       - Это я помню, - Ринчин, поморщившись, потёр уши. Хватка у нагаса эгэшэ была железная – было больно.       - В конце концов позвала нас какая-то бабка. Входим – лежит мама, аба у её ног опустил голову к кошме. А мама в руках что-то держит. Большое, я тогда подумал, точно тёплое. Ты подошёл ближе, я - за тобой. А там голова на ткани. Круглая, красная, как яблоко, грязная и мокрая. Вместо глаз две щели, щёки жирные, всё страшное. И воняло, будто хошхоног кто-то моет.       - Не жалуешь ты сестру.       - Я испугался, что такое чудовище жить с нами будет. Долго принять её не мог. Уродина уродиной, страшная, как рыба. Кто ж знал, что в такую красавицу вымахает?       - Да-а…       Ринчин утыкается носом в сложенные руки и вдруг чувствует касание тёплой ладони – брат ерошит его волосы. Его улыбка дрожит в свете пламени.       - В детстве она всегда почему-то бегала с мальчишками. Ни прясть, ни варить не умела, зато кидала кости лучше всех и жеребёнком была самым быстрым. Носились по улусу мальчики, а пред ними всеми Сэсэг – только чёрные косички мелькают - и орёт громче всех. Думал я, либо она - дура, либо мы делаем что-то не то. Неправильная баба у нас родилась. Грубая, дикая. Да и улусники качали головами: что за дочь у покойного Ангара. Неправильная. Упрямая, резкая, дурная. Но очень красивая. Очень храбрая. Очень сильная. Помрёт она так, Ринчин. Помрёт.