Пощечина

Непонятно что сбивает Тому с толку сильнее по возвращению из чайного домика — Аяка-химэ, словно бы ждущая его у двери его комнаты поздней ночью, измеряя узкий коридор шагами, или же этот вопрос, который она повторяет, тихо, терпеливо и почти зло. — Ты же с ней был? — нервно теребит она и так уже измятый рукав рукав чистого домашнего кимоно. — С ней? Отвечай. В голове еще чуть-чуть туманно от чуть-чуть сакэ, но до него все же доходит о чем идет речь. — Ну да, — широко улыбается он и смотрит на нее, пытаясь понять с чего же она сегодня такая сама не своя. — С ней, с Люмин. Было ужасно весело, Аяка-химэ, жаль только без вас. Влажно блестящие в свете настенных светильников глаза ее вдруг вспыхивают. — Да как ты смеешь! — и следом щеку звонко обжигает пощечина. На мгновение Тома столбенеет, машинально трогает занывший отпечаток ее руки — не так что бы совсем уж больно, и не обидно даже потому что Аяка-химэ отродясь не била даже самого паршивого и криворукого слуги, и пока это в голове не укладывается; просто… непонятно — за что? С ужасом Аяка смотрит на собственную ладонь, маленькую, тонкую, светлую, как на чужую, и сама становится мертвенно-белой как простынь. — Тома… Что же я натворила, Тома! — глаза ее становятся мокрыми, едва она поднимает на него взгляд. Огоньки светильников на стенах отражаются в них и дрожат, по бледным щекам уже катятся влажные дорожки слез. — Хороший мой, милый… Надо скорей приложить лед. Я сейчас, сейчас… — снова она смотрит она свои руки и вдруг закрывает лицо ладонями, съеживается на корточках как самая обычная девчонка, разражается рыданиями, тихими, горькими, сдавленными. — Что я делаю? Что со мной такое? На его глазах добрая, нежная, стойкая Аяка-химэ впервые так плачет, она плачет тихо, безнадежно и горестно, как несправедливо обиженный ребенок, и от этого внутри у Томы все переворачивается. Бормоча что-то успокаивающее, он поднимает ее, такую легкую, невесомую, и почти вталкивает в свою комнату. Незачем никому видеть как благородная госпожа сидит под дверью его комнаты или бродит по ночному поместью вся в слезах. Ни к чему это. Ни к чему. Слезы все текут и текут по ее щекам, словно вырвавшийся из запруды поток, но она даже не пытается их стереть или унять; Тома стирает их сам широким рукавом ее домашнего кимоно, пока ткань не становится мокрой насквозь и тогда, плюнув на все приличия, он осторожно вытирает ее мокрые щеки слишком для этого грубыми, слишком мозолистыми пальцами. Разве есть у него вообще право касаться ее так? Разве у него был хоть один, самый крошечный шанс так ее не любить? — Она ведь хорошая, — вдруг вцепляется Аяка в его плечи ледяными, побелевшими пальцами. — Люмин. Она хорошая, красивая, добрая… Свободная, наконец. Такая свободная от всех этих условностей, от обязательств, ни к чему не привязанная. С ней ты сможешь отправиться обратно в Мондштад — я ведь знаю, знаю как сильно ты по нему скучаешь; ну или куда только захотите. Но пожалуйста, не уезжай насовсем, Тома, только не оставляй меня насовсем. Вы бы могли с ней жить здесь, в поместье. Или рядом. Да, где-нибудь рядом, — сбивчиво тараторит она, кусая распухшие губы. — Здесь ведь так красиво. И безопасно. Я бы даже могла стать тетей для ваших детей. Я бы правда была хорошей тетей, — едва успокоившись, она снова старается всхлипывать тише и незаметнее. На этом месте Тома уже не выдерживает. — Каких еще детей, Аяка-химэ? — легонько встряхивает он благородную госпожу Камисато за плечи. — Что вы тут себе напридумать успели?! — Ваших, — шмыгает та красным носом и снова глядит на Тому смущенно и виновато. — Прости. Я и правда сегодня такая ужасно неделикатная, грубая. Но я рада за вас двоих, честное слово, рада… — Так вы что же, Аяка-химэ, ревнуете? Запоздалое осознание вдруг окатывает его ледяным душем, и сердце проваливается куда-то под ребра и там колотится так словно вот-вот разломает кости и из груди вырвется прямо ей в руки.  — Вы меня правда ревнуете? — медленно и безжалостно повторяет Тома, забыв абсолютно все правила уместности и приличий. Только что бледные щеки Аяки загораются алым, даже слезы испаряются как с раскаленной сковороды. — Если только чуть-чуть… — признается она упавшим голосом еле слышно и снова сжимает нервными, сильными пальцами его плечи. Это действительно больно, и, может, лучше бы ему было никогда об этом не знать, не понимать, и дальше нести этот груз в одиночку и позволить ей нести собственный. Но сказанного ей уже не вернуть, не сделать вид что ничего не было. — Люмин и правда чудесная девушка. Но в моем сердце нет никого кроме вас, Аяка-химэ.— тихо улыбается Тома, касаясь ее ледяных, дрожащих ладоней. — Нет и не будет. Ее покрасневшие, опухшие от слез глаза вдруг озаряются светом — все ее красивое, нежное лицо словно изнутри озаряется светом; даже улыбка становится совершенно особой, невыносимо искренней, невыносимо нежной. От того — какая она вся, сердце на мелкие, мелкие кусочки разбивается и тут же становится целым снова. Когда соленые, влажные губы вдруг прижимаются к его губам, раскрываются в неумелом, неловком поцелуе, Тома уже не может ничего ни изменить, ни починить, ни исправить. Это и впрямь как будто поток, штормовое течение, которому противиться не выходит как ни старайся. Словно все что с ним было с тех пор как он оставил Мондштад, каждый сделанный шаг, каждый самый мелкий выбор вел его только к здесь, к сейчас… Судьба, как говорят в Инадзуме. Или, может, карма как в Ли Юэ. С несвойственной обычно жадностью Аяка хочет целоваться, пока губы у обоих не начинают ныть. С неохотой отстраняется — растрепанная, с непристойно съехавшим набок поясом домашнего кимоно и все же спохватывается запоздало: — А как же Люмин? С извечным своим беспокойством за других — даже якобы отвергнутая соперница огорчает ее доброе, мягкое сердце. Можно ли любить ее еще сильнее? — У Люми тоже есть тот, кто ее ждет, — непривычным и в то же время сто раз уже представляемым в голове жестом Тома касается серебристо-пепельной прядки приставших к ее щеке волос. — Тот, к кому она вернется, и, поверьте, это не я, Аяка-химэ. Ее тихий, радостный смех звучит перезвоном хрустальных льдинок, а ладони, когда она кладет их ему на грудь, и через одежду теплые, горячие даже. Тома как дышать, кажется, забывает, а ей словно только этого и надо. Среди множества поцелуев Аяка дрожит, тяжело дышит под распахнувшимся кимоно, льнет ближе. Взгляд утрачивает обычную кристальную, прохладную ясность. Как будто всему миру назло она отдается своему желанию с головой. — Люби меня сейчас, — горячо шепчет Аяка, прижимаясь ближе, и сама тянет и так сползшее с точеных, фарфоровых плеч кимоно. — Люби меня по-настоящему, мой хороший, и будь что будет. Хочу стать свободной, пусть даже на самую чуточку. Вид ее такой, потерявшей голову, поддавшейся чувствам, вдруг заставляет Тому внезапно отрезветь. Это ее бунтарский порыв, это желание одной единственной ночи, и похмелье ее завтра будет слишком стыдным и слишком горьким. Наверное, он и сам уже слишком инадзумец чтоб не понять — судьба. Или, может, карма. — Не надо, Аяка-химэ, — убирает он ее руки со своей шеи, сам бережно поправляет бесстыдно распахнутое на груди кимоно с клановым гербом у ворота. — Ради вас же самой. Ради доверия, с которым ко мне всегда относился ваш брат, мы не должны. Завтра… Она вскидывает на него почти испуганный взгляд. — Мне все равно что будет завтра, — трет она ладонью распухшие, сухие губы, с трудом переводит дыхание. На щеках алые пятна как в лихорадке. — Ты ведь не оставишь меня такой? Ты меня не оставишь? Сейчас особенно хрупкая, особенно нежная, ранимая и раненная — та, которую он клялся защищать и беречь до последнего дня. Даже если от нее же самой.  — Никогда, Аяка-химэ, — качает Тома головой. Тяжесть ее тела на его коленях почти невесома, а внутренняя сторона ее бедер по шершавой ладонью ощущается как самый дорогой, безупречный шелк. Аяка сама разводит колени шире, широко раскрывает глаза в обрамлении длинных, еще мокрых ресниц. Сама выгибается, трется о его пальцы, давит тихие стоны, лицом уткнувшись ему в грудь — совсем скоро вздрагивает всем телом и бессильно роняет голову на его плечо. Сначала просто делает вид что спит, а после и впрямь засыпает, дыша уже спокойно и тихо. Все что Томе остается, какое-то время полюбоваться ей, а потом отнести в ее комнату, и он, конечно, сделает это так что никто и никогда не узнает. Как никто, даже господин Аято не узнает что они не сделали ничего непоправимого и утром Аяке-химэ почти ни о чем не придется жалеть. Никогда она не сможет быть с ним — и без него наотрез быть не хочет тоже, слишком одинокая, слишком грустная госпожа слишком благородного клана… Но остаться в ее памяти самым первым ее удовольствием пощечины все же стоило. Не в пример сердцу щека уже все равно не болит