не отпускайте любимых

а птицы улетают в лучшие края.

улетают туда, где получше будет земля.

улетают туда, где их будут ждать,

туда, где они смогут спокойно спать.

но люди не птицы, люди — частицы

мира, которым суждено жить в больницах.

люди не птицы: их нигде не ждут, им не видны границы.

люди не птицы: их конечная станция не в тёплых морях, а в гробницах.

в тёмной квартире, как всегда, холодно и тесно. лёгкий аромат чужого одеколона витает по комнате и душит воспоминаниями о родном человеке. удушает своей навязчивостью и все никак не желает выветрится. хочет и дальше щекотать кончик ледяного носа и пробиваться в память, ворошить там мысли и давить на только, казалось бы, зажившие раны. на душе снова пусто, а на листках бесчисленные фразы, которые в тот же миг сгорают, разлетаясь пеплом по комнате. сгорают моментально, дымом душа, ведь боятся, что суть прознают, что боль ту скрытую увидят. становится все холоднее (не спасает даже одеяло.) продрогший до кончиков пальцев парень встаёт с кровати и направляется к рабочему столу. на нем, как ни странно, полный беспорядок. но не он сейчас волнует парня. сейчас важно найти телефон, звонящий на протяжении уже десяти минут. во всем этом хламе телефон хоть и с трудом, но все же находится. на дисплее вполне ожидаемый контак. все звонит, никак не отстанет. — ало, — говорит совсем тихо и устало. — ванюш? — голос в трубке немного весёлый своим нежным обращением рубит снова и снова. — я уже думал ты не ответишь. — чего ты хотел? — спрашивает ваня, садясь за стол. — не хочешь прогуляться? — прилетает в ответ от серёжи, и судя по сбившемуся дыханию, уже куда-то направляется, а судя по вопросу — домой к ване. — сейчас? — и смотрит через окно в манящую темноту. — ночь на дворе, если не заметил. — и что, если ночь? так даже веселей. и, что тут весёлого, думает ваня, шастатся по ночному городу с человеком, которого любишь, но который не любит в ответ не весело и не романтично вовсе, а чертовски больно. И, в противоречия самому себе, снова соглашается на искушение. ну не может он отказаться от встречи с кудрявым, не может упустить возможность услышать его голос, увидеть тусклый взгляд. дурак, потому что. влюблённый причём. а пока собирается, снова надумывает себе всякого: куда пойдут, какие напитки купят, о чем будут говорить и как долго в этот раз вместе время проведут. а уже спускаясь по лестнице, даже допускает мысль, чтобы наконец-то признаться, но сразу же корит себя, стирая ее, говорит, что не быть этому никогда. позже, купив напитки (серёже — колу в жестянной банке, ване — его любимый зелёный чай с манго), разговаривая о всяких мелочах жизни, направляются к любимому морю. идут, держась рядом чуть ближе чем положено, но не позволяя себе ничего лишнего. разве, что только прикосновения лёгкие и совсем невинные, не более. потому что, боятся потерять то, что имеют сейчас, пусть и не то, чего хотят, но хотя бы рядом и вместе. даже если чувствуют себя одинокими и брошенными с обрыва в это море непонятных чувств. — слушай, ты когда нибудь влюблялся? — с нескрываемым интересом спрашивает пешков, а у вани как будто землю из-под ног убрали, ведь думает, что серёга влюбился (на кой черт тогда ему спрашивать о таком) и конечно же, думается, что не в него, что в девчонку какую-то красивую очень, с длинными густыми волосами и глубокими как это море глазами, например. о себе даже мысль не допускает, хотя и стоило бы. — влюблялся. «прямо сейчас, прямо в тебя», — остаётся не озвученым, а стоило бы попытаться хоть разок, а не вкидывать прозрачные намёки, которые никому не понятны. — и каково это? — прикрывая глаза, закуривает сигарету, больше не смотря в глубины еле освещаемого уличными фонарями моря. — просто прямо сейчас мне больно. кажется, только намёками говорить эти двое умеют. то песню о любви включат или фильм какой-то романтичный, то фразочками кидаются так, будто мысли читать умеют. — чертовски больно, — на выдохе ели слышно произносит, смотря на серёгу. а серёга, оказывается, очень любит издеваться над другим. любит выдыхать ему в лицо сигаретный дым, что так ненавистен парню, и смотреть на скривившыеся в отвращении потрескавшиеся губы. губы, что так манят своей красотой. — когда ты уже бросишь курить? — лишь бы тему перевести, думая, что не заметно, что серёга ничего не поймёт. — а, что не нравится? — а этот все понимает, все видит. видит эту боль в глазах и синяки под ними и голос усталый слышит, терзания ванины видит. только причину разгадать не может. пытается копнуть глубже, хочет в душу заглянуть, но ничего там не видит. — не нравится. — тогда не брошу, — и, как всегда, противоречя самому себе, тушит сигарету об песок. и, видя ели заметною усмешку на чужом лице, сам же улыбается. а ваня чувствует себя птицей загнанной в клетку, только не людьми, а чувствами к человеку, который ловил эту самую птицу. и угораздило же маленькой зверюшке, что просто хотела свободно летать по небу, влюбиться в палача. только в долгий путь, туда, где уют, птицы летят на юг, но нас там не ждут. а по возвращению домой снова окунается в тот же омут и даже думать не хочет, что не один такой несчастный, что тот, о ком вспоминать больно, такой же. а тот, второй, такие же мысли в себе носит. оба совершенно одинаковые. оба окончательно сошли с ума, оба упиваються этой болью, оба ошибаются и оба заново влюбляются. оба просто два влюблённых дурака. но ни один из них не признается. будут реветь, сползая по стенке в ванной с порезами на руках и душах. будут притворяться друг перед другом до конца жизни, что все в порядке, что они просто друзья. но ни черта это не дружба. их отношения уже давно переросли в что-то большее, что-то непонятное. и оба прекрасно это понимают. понимают, но отвергают. думают, что не взаимно, что не правильно, что непринято, что перерастут. но нет, от такой любви не избавиться. от такой любви до конца жизни только умирать.