И пришел я к тебе за златом

Цзинь Гуанъяо он застаёт в рабочих комнатах — хотя и не вполне так, как ожидал. Обычно она приходит сюда для того, чтобы подкинуть какую-нибудь работу, или осведомиться, как идут дела, или намекнуть, что в следующие дни следует ненадолго залечь на дно — обычная рутина. Сегодня все по-другому — кровать расстелена и даже заправлена чистым бельем (все записи и талисманы без разбору сброшены на стол — какая жестокость!), а сама Цзинь Гуанъяо причесывается на ночь — совершенно одна, в тишине, полутьме. — Отчего ты не в своей спальне? — интересуется Сюэ Ян бодро, останавливаясь в дверях; обводит взглядом комнату — он сам ночует здесь порой, когда не хочет оставлять какую-нибудь работу без присмотра. — А, — вместо ответа говорит Цзинь Гуанъяо. Опускает руку с зажатым в ней гребнем и щурится: — Не помню, чтобы должна была отчитываться тебе. Темноту разгоняет только одна свеча, маленький, дрожащий язычок пламени рядом с кроватью. Одежда аккуратно развешенна, украшения — в них столько золота, думает Сюэ Ян отстраненно, что хватило бы какому-нибудь отродью до конца жизни, — лежат на столе. Обычно собранные в строгую, скромную прическу волосы распущены, мягко падают на плечи. Он колеблется на долю секунды, но Цзинь Гуанъяо, продолжая смотреть на него в упор, не улыбается. Ее лицо кажется усталым, почти печальным, а, значит, она пока слишком расслаблена, чтобы убивать его. Скинув сапоги, Сюэ Ян пересекает комнату и опускается на колени перед кроватью — только для того, чтобы взглянуть на Цзинь Гуанъяо снизу вверх: — Сестрица, отчего ты так холодна ко мне? Ты чем-то расстроена? Она как-то рассеянно усмехается — надеется, верно, найти подтекст в его словах. Зря. В этот раз Сюэ Ян почти ничего не хочет. — Сестрица? — наконец улыбается она, но это совсем другая улыбка, не та, которой Цзинь Гуанъяо одаривает всех в течении дня. Кривая и неприятная, она почти уродует ее лицо. — Действительно, — кивает Сюэ Ян. Улыбается, натягивая улыбчивую маску жизнерадостного шиди. — Как мне иначе назвать тебя? Яо-цзе? Эр-цзе? Может… Закончить он не успевает — Цзинь Гуанъяо протягивает руку и щелкает его по лбу; Сюэ Ян быстро перехватывает ее ладонь, утыкается носом в запястье. Мягкая кожа пахнет привычно — какими-то благовониями, сладкими, как конфеты. Он задумывается, какой будет на вкус эта кровь, если сейчас укусить, раздирая кожу, добраться до мяса; но это пустая, праздная мысль, которую он не собирается воплощать в жизнь. На первый Цзинь Гуанъяо ничем не отличается от других женщин, которых ему доводилось видеть — особенно теперь, когда она носит все эти украшения, и богатые одежды, и кожа ее и волосы пахнут сладко и терпко, а с лица не сходит добродушная улыбка гостеприимной хозяйки. Тем не менее, Сюэ Ян — единственный из многих, многих людей, которые думают, что знакомы с Цзинь Гуанъяо, — знает, что это не так. Знал ещё с первой их встречи, когда она застала его над остывающим трупом с тощим кошельком в руках. Сюэ Ян столкнулся тогда с ней взглядом, оценивая: хрупкая женщина ненамного старше него, в хорошей одежде — должно быть, она и попала в эту часть города нечаянно, подумал он. Улыбнулся, показывая зубы, отбросил кошелек в лужу крови — появилась добыча получше, — и сделал к ней шаг. Он не ожидал, что Цзинь Гуанъяо улыбнется ему в ответ — и что улыбка эта будет похожа одновременно на свет солнца, вышедшего из-за туч, и на стальной вкус крови, вязнущий на губах. — Пойдем со мной, — сказала Цзинь Гуанъяо ему и сама подошла ближе, показывая, что не боится. Тогда она ещё была выше него, и Сюэ Яну пришлось задрать голову, чтобы заглянуть в ее глаза. Они оказались абсолютно пустыми. С тех пор прошло довольно много лет — но пустота из светлых глаз Цзинь Гуанъяо никуда не исчезла, напротив, стала глубже и полнее. — Что ты хочешь от меня? — говорит она сейчас вслух, отнимает руку от его рта, но не убирает совсем — гладит по волосам, треплет, как надоевшее домашнее животное. — Ничего, — Сюэ Ян поднимает голову. Взгляд его соскальзывает с чужого лица ниже: острые ключицы, неприкрытые тканью, смутные очертания тела, просвечивающие сквозь тонкий шелк. Закрыв глаза, он легко может вспомнить все подробности: кривые линии шрамов на животе и груди, родинка на локте, узкие бедра. Третье ребро справо криво срослось, и этот зазор на кости до сих пор можно нащупать, если знать, где искать — и Сюэ Ян знает, как и множество других мелких, неважных деталей. Обычно он не запоминает такие вещи о других людях — может, потому, что достаточно интересуют его только те, кого он собирается убить, — но отчего-то приятно знать такие мелочи. Приятно верить, что Цзинь Гуанъяо чем-то отличается от других людей — что она может быть для него важнее, чем другие. — Ты все время чего-то хочешь, — замечает она. — В этом твоя беда. — Яо-цзе, — он возмущённо ахает. — Как можно! Цзинь Гуанъяо не отвечает; ее рука скользит ниже, гладит его уже по подбородку — все той же небрежной, хозяйской лаской. Она ждёт ответа. — Пустишь меня к себе? — наконец говорит Сюэ Ян. Несмотря ни на что, он не обманывается в Цзинь Гуанъяо: она-то уж точно не выделяет его среди людей, которых собрала вокруг себя. Это просто в ее природе: получать те вещи, которые ей хочется; вещи, которые так долго не могла получить. Всем этим благородным господам, прославленным заклинателям не понять, но Сюэ Ян видит и смотрит то, что может быть понятно только таким, как они — отбросам общества, нелюбимым и нежеланным ублюдкам, выбравшимся на вершину мира с самого дна. Когда-то Цзинь Гуанъяо едва ли могла есть досыта — но теперь ей не приходится голодать. Когда-то ее окружали только открытые, яркие и безвкусные наряды проституток — но теперь она может позволить себе и сдержанную роскошь, и дорогие наряды, и одежды, едва открывающие кисти рук. Когда-то вокруг нее крутились лишь те мужчины, которые приходили в бордель, чтобы поразвлечься — но теперь Цзинь Гуанъяо может общаться с людьми, которые никогда не оскорбят женщину ни словом, ни делом. Когда-то она хотела войти в клан отца, и получить уважение, силу, власть — а теперь не ночует в собственной спальне, предпочитая дурно обставленный крохотный альков в окружении комнат, набитых оружием и обломками темных артефактов. Но Сюэ Яну, так или иначе, нет места в этих мечтах — и, когда придет время, вряд ли она подумает дважды, прежде чем избавиться от него. — Ну, — говорит Цзинь Гуанъяо и легко толкает его в грудь, — тогда чего ты тут валяешься? Раздевайся. И всё-таки день, когда им придётся расстаться — когда только один из них останется в живых, — настанет не сегодня.