может быть

ване с серёжей неинтересно. он позволяет обнимать, но то ли от жалости, то ли от превосходства — влияние на чужие эмоции одним только прикосновением пьянит, и это единственное, что их связывает. может быть, это и неправильно. может быть, поэтому на душе кошки скребут. серёжа утыкается изо всех сил в шею, ваня вздыхает. серёжа почти плачет, выдавливая пальцами следы на боках, ваня хмурится, считая свои вздохи. ему не нравится, что по его коже топчутся, словно пытаясь выскрести своё изображение. он не полотно, на котором нужно оставить липкие следы масляной краской. может быть, сам виноват. позволил лишнюю каплю тепла в его сторону, вселил ложную надежду. — ну хватит, всё, — он выпутывается из объятий, тягостных и докучливых. после таких хочется до красноты оттереться жёсткой мочалкой. замечает ли это серёжа? иногда кажется, что у того слепое пятно в зоне чужих чувств. он, наверное, и свои до конца не понимает, а о чужих предпочитает не задумываться вовсе, чтобы не усложнять себе жизнь. ваня хотел бы так же, потому что так — проще, действительно. только он не может. зато — ему на руку, что он не пойман на вранье. — ты такой хороший, ванюша. это спорно. он только кажется хорошим, а на самом деле играется, как маленький мальчишка. просто неплохой актёр, просто опытный выдумщик. и так было всегда. ваня в садике разбил тарелку и свалил всё на соседа. выклянчил у воспитательницы новую и бесстрастно смотрел, как ругают другого. хорошо ведь, что самому не досталось. ваня — такой хороший, никогда бы не стал бить тарелки. в школе списывал и врал в лица учителям, что никогда такого не делал. воровал книги из библиотеки и курил в туалете. ваня — такой хороший, отличник. у него в ярко-зелёных глазах правда, приправленная невинным видом. даже если сплетничал, то за спиной. «да, неконфликтный» — хвасталась мама. с тех пор ничего не поменялось. великий притворщик, затаившийся под маской доброты. ему всё кажется, вот сейчас, ещё пару секунд, и маска спадёт. откроет всем настоящую внутренность — гнилую со всех сторон, покрытую плесенью и сажей, как после тяжёлой битвы. на ней зарубцевалось «обманщик» или что-то другое, но такое же обидное. «предатель», может быть? что бы сказал бог, увидев напускную кротость? что бы сказали друзья, узнав про наигранную доброту? что бы сказал себе ваня, посмотрев в зеркало не на приятное отражение, собранное по кусочкам, а на себя самого — без прикрас? с такой душой ни одно смазливое личико не спасёт. зато — получается сидеть на двух стульях. серёжа сам распоряжается квартирой. заваривает чай на кухне, для них двоих, наступает упорно на скрипящую доску прямо у входа в спальню, лежит на чужой кровати. ваня только проверяет, можно ли минимизировать ущерб. обычно можно. это даёт силы сдерживать злость — а в серёже много того, что хочется разорвать в порыве. облезлый уличный кот, который приносит с улицы запах свежего лаваша и машинного масла. брошенная на произвол судьбы дворняга, роющаяся в помойке всеми тремя головами. жалобно скулит и тянется к первой ладони, что протягивает корм. не приучен к любви, но получив, пусть даже каплю, скачет вокруг дающего — ещё-ещё! ваня из тех, кто за усыпление бездомных собак, но он в этом не признается. — ты скоро домой? — спрашивает, наигранно-вежливо, пристраиваясь рядом на кровати. — скоро, — уверяет серёжа. ваня ни секунды не верит. знает же, как тот боится собственного дома. как сильно его пугает темнота коридора, как заставляет дрожать тихая поступь этажом выше — словно за серёжей придёт кто-то угрожающий. ваня этого не понимает, но видит отражение страха в карих глазах. может быть, стоит предложить свою помощь. может, тогда станет легче им обоим. но он устал. серёжу дома терпеть, убираться к чужому приходу — такой хороший, чистюля. сложно постоянно прикидываться, а в одиночестве можно не лукавить. в одиночестве — и уродство души, выставляемое напоказ, и валяющиеся по дому банки от газировок. уже пару месяцев серёжа приезжает, оставляя всюду отпечатки, пользуясь посудой, отнимая у вани время. хватается за его руку, справляясь со страхом, лезет обниматься и выводит на разговор. неинтересно. просто тот решил вдруг, что может нарушить зыбкий покой, строящийся годами, одним своим присутствием, неумолимым и удушающим. решил, что может беспокоить своими проблемами, заталкивая их прямо в чужую глотку, не давая вздохнуть. ваня ведь добрый, ваня выслушает и поможет советом. это и есть цена притворства. может быть, не стоит так остро реагировать. однако, если честно, на чужие проблемы — плевать. у серёжи внутри, как в кухонной раковине — куча мерзости, в которую не хочется лезть руками. да и мыть чужую посуду не в ваниных интересах. зато — можно обманываться, что сам он не такой. так привычнее. он сам ведь — не собирательный образ патологического лжеца, что вертится из стороны в сторону, словно флюгер. — домой? — ещё раз уточняет, когда видит, как серёжа почти засыпает на его одеяле. тот дёргается, проснувшись, и ване немного стыдно. но совсем чуть-чуть, на задворках сознания. не хватало ещё, чтобы тот остался ночевать. — да-да. в тишине шуршание одежды кажется оглушительным. до тошноты громко. он провожает серёжу до дома, доезжая с ним на такси. он обнимает его снова, незаметно стискивая челюсти. и таксисту ставит пять звёзд, оставляя чаевые. ему не жалко. так надо. серёжа смотрит преданно, лохматым псом, и улыбается криво. ваня, кажется, настолько запутался, что не понимает, наигранная ли его улыбка. ване стоит сделать что-то в ответ. он пытается. тянет губы, медленно, словно под обезболом, боясь до крови их прикусить. он надеется, что выражение лица дружелюбное, возможно, жалостливое немного. но с виду искреннее. ваня выдыхает беспокойно, когда видит, что в его непоколебимую душевность верят. это то, что ему нужно. то, к чему он привык — умелые прятки под порядочным костюмом. может быть, пора всё это прекратить. — может быть, встретимся завтра?