Golden Slumbers

Закрывая глаза, Освальд силится вспомнить, а каково, собственно, было тогда... Пытается поймать хоть малейшее ощущение того покоя и уюта, что обрел в маленькой квартирке, которую, как он только теперь осознал, мог называть домом. Вспомнить запах, мерцание приглушенного теплого света, мягкость домашних тапочек Эда, которые он так беззастенчиво прибрал к.... ногам. Да хоть что-нибудь. И каким он сам был тогда? Радовался любым мелочам, не думал об укладке, пропах книжной пылью, эдовой стряпней и самим Эдом. Он мог быть слабым, растрепанным, ожидающим, пока его обнимут (и его непременно всегда обнимали), мог смеяться и плакать — искренне, как не смеялся и не плакал никогда до этого. Он мог быть счастливым, до самой Луны. И, наверное, еще чуть-чуть дальше. Сейчас его спальня просторна, а кровать — до неприличия велика. И он на ней такой крошечный и жалкий. Одинокая скрюченная пингвинья фигурка, завернутая в шелковое одеяло. От запаха дорогого парфюма мутит. Даже в полутьме видно, что каждый уголок пропитан роскошью. Бесценные картины, антикварная мебель... Но здесь — пустота. Пустота в душе Освальда. Словно кто-то выдрал добрый кусок, оставляя огромную дыру, которую ничем уже не заполнить, сколько бы дорогущего вина ты ни выглушил. Король Готэма. Только корона стала терновым венцом, и давит, давит, бесконечно давит, пока «король» не взвоет от бессилия. Он закрывает глаза, до боли смыкая веки — пока в черноте не начнут мелькать разноцветные искорки и спиральки. Всё, чтобы не видеть эту обворожительную улыбку. Улыбку человека, который от него отказался. Или это он, Пингвин, сам отказался от всего, предпочтя власть и силу? Кобблпот с кряхтением переворачивается на бок, подтягивая ноги к груди и обхватывая колени. Пальцы какие-то холодные, словно чужие. Даже сквозь пижаму чувствуется. «В кого ты превратился, Оззи? Я тебя не узнаю». Разочарование, с которым были произнесены эти слова, ударило Освальда больнее, чем любая, самая сильная пощечина. Следом — удар еще мощнее, в прямом смысле сбивающий с ног — потому что в тот момент у Пингвина задрожали колени, и ему пришлось прислониться боком к стене, чтобы не сползти на пол. «Отдай, пожалуйста, мои ключи. И... не приходи больше сюда». Сколько раз Король Готэма пытался припомнить взгляд друга, когда тот говорил это, но, хоть убей, не мог. Он готов был даже поспорить, что стекла очков Эда тогда холодно блестели, скрывая карие глаза. Скулы сводит. Ему и горько, и обидно, и злость берет... Только на кого — не понятно. То ли на Эда, то ли на себя самого. Освальд не позволяет слезам хлынуть горячим потоком, освобождая грудь, и пытается уснуть с неимоверной тяжестью на сердце, наказывая себя самого за всё, в чем был не прав.

***

Ключи легли в ладонь холодной тяжестью. Эд готов был поклясться, что Освальд тогда пытался увидеть что-то в его взгляде. Но так и не смог. Больно смотреть, как самый близкий человек разворачивается к тебе спиной и, молча, глотая слезы, уходит... Дверь с грохотом захлопнулась, оставляя Нигму в давящей, свинцовой тишине. Только слышно было, как кровь пульсирует, гуляя по венам. «Что ж, ты сам его прогнал. Ты сделал это» - голос, заглушаемый пульсацией в висках, был абсолютно холоден и спокоен. В отличие от Эдварда. Он сполз по стенке, прорезая тишину квартиры глухими рыданиями. У него не было выбора, он не мог больше находиться рядом с Освальдом... Не мог смотреть в глаза этому ожесточившемуся человеку, которого полностью поглотила жажда власти. Не мог просыпаться с ним в одной постели как прежде, кутая чужое озябшее тело в два одеяла, лишь бы не мерз. Не мог возвращаться домой с искренней радостью, чтобы побыстрей увидеться с другом... И еще сотни разных «не мог». Не мог, но по-прежнему любил его... Теперь, когда в их квартире стало пусто, Эд всё так же занимал только свою сторону кровати. А по утрам, следуя дурацкой привычке, варил кофе на двоих. И непременно оставлял вторую чашечку на столе. И после работы, когда заходил в магазин, рука тянулась к карману, чтобы достать телефон и набрать сообщение с текстом «Что хочешь на ужин?» Покупал продукты, готовил, и почти ничего не ел — не хотелось. И вздрагивал каждый раз, когда кто-то упоминал имя Короля Готэма. Опускал глаза, будто совершил что-то постыдное, и казалось, будто все взгляды устремлены на него: колкие и осуждающие. Он втайне надеялся и очень боялся, что Освальд придет, позвонит или хотя бы наберет ему смс. С тех пор прошло уже несколько месяцев, но каждый звонок в дверь или вибрация мобильника вызывали у Эда необъяснимый приступ паники вперемешку с радостью. А вдруг он? Вдруг одумался? Вернулся? Но Король Готэма не возвращался... Видимо, на троне сидеть было куда удобнее, чем на стареньком диване в их крохотной квартирке. И сердце криминалиста всякий раз проваливалось куда-то вниз, когда он обнаруживал, что за дверью стоит отнюдь не Пингвин, и в трубке звучит не тот голос, который он так надеялся услышать.

***

Освальд вскакивает с кровати, мерит шагами комнату, отстукивая увечной ногой тревожный ритм. И даже ни разу не спотыкается в темноте, словно делает так уже не в первый раз. Беспокойным взглядом блуждает из угла в угол, ни за что толком не цепляясь. Холодные пальцы сжимаются и разжимаются в бессилии, теребят пуговицы пижамы, чуть ли не отрывая. Он не в силах больше лежать, жалко скрючившись на кровати, и сдерживать слезы, которые копятся уже несколько месяцев. Еще чуть-чуть, и у Кобблпота начнется нешуточная истерика, и вот тогда будет уже совсем поздно что-то делать... Птица с остервенением хватает со спинки стула теплый халат, заворачивается в него, кое-как подпоясав, сует окоченевшие ступни в первые попавшиеся тапки и выходит в полумрак особняка. Крадется по коридорам, пугливо втягивая голову в плечи и кутаясь в халат, словно его кто-то преследует, шуршит по ковру на лестнице и, с трудом открывая массивную входную дверь, исчезает в ночи. Растрепанный, напуганный собственным рвением, резким движением распахивает дверь автомобиля и неловко заползает на водительское сиденье. Когда в последний раз он сам водил машину? А, не важно... Не важно то, что он слегка пьян. Не важно, что слезы уже застилают глаза, так, что руку протяни — пальцев не различишь. Плевать на всё. Он доедет, доберется, будет стучать в дверь, пока ему не откроют, пока не примут его, а если понадобится — будет ночевать на пороге. Особняк остается где-то позади. Ночной воздух холодит лицо, задувая в приоткрытое окно. Освальд смахивает горячие слезы с уголков глаз, на мгновение отпуская руль. Затем сжимает его еще крепче, смотрит на свое отражение в зеркале заднего вида, и почему-то от этого ему становится не так страшно. Словно на автопилоте, не разбирая дороги, но почему-то отчетливо помня, что ехать надо именно так, добирается до не самого опрятного готэмского райончика. Переводит дух, вцепившись онемевшими пальцами в руль и не в силах их разжать. И не в силах поднять взгляд на окна, чтобы узнать, горит ли в квартире Эда свет. Две минуты, пять, двадцать... Сидит так, ссутулившись на водительском сидении, собираясь с духом, чтобы просто выйти из машины. Свет фар выхватывает из темноты смутные дергающиеся тени. И Освальд глушит мотор, чтобы еще несколько мгновений просидеть в относительной тишине и темноте. Выплевывает бранное слово, ругая самого себя за свою нерешительность. Если не сейчас, то когда еще? Между лестничными пролетами — один удар сердца. Второй теряется, когда Кобблпот надавливает пальцем на кнопку дверного звонка. Мгновения становятся тягучими, словно смола. А Освальд начинает колотить в дверь обеими руками, не замечая, как с каждой секундой удары становятся всё слабее и тише — а за ними всё явственней слышны его рыдания. Каждая чертова слезинка, не пролитая им за эти долгие месяцы, слилась в единый крик, и рвется наружу, обжигая и сдавливая горло, пока птица, наконец, не сдается.

***

Эдвард Нигма вздрагивает, услышав звонок в дверь. Спустя пару секунд — роняет бокал вина, когда стены начинают буквально сотрясаться от мощных ударов. Хрупкое стекло разбивается, и осколки звеняще разлетаются по всему полу. Но Эду будто всё равно. Он даже не смотрит вниз, а просто переступает через разлитое вино и с замирающим сердцем, где с каждым мгновением всё сильнее разгорается последний уголек надежды, идет к двери. Пусть это будет Освальд. Пусть, пожалуйста, это будет он. Трясущиеся пальцы поворачивают ключ в замочной скважине, дверь с протяжным скрипом стремительно открывается внутрь, словно с обратной стороны на нее кто-то навалился. И Эду приходится отскочить назад, чтобы его не зашибло. Примерно в это же мгновение ему на руки падает рыдающая, бьющаяся в истерике птица. Хватается холодными пальцами за одежду, о чем-то умоляет, жадно хватая ртом воздух. Нигма сползает с ним на пол. Толкает длинной ногой дверь, чтобы та захлопнулась, надежно скрывая мужчин от тех, кто на свою беду решит выползти, услышав шум. Кутает Освальда в распахнувшийся халат, прижимает к себе и начинает укачивать, в попытках успокоить. - Оззи, ну что ты, Оззи... Оззи лишь всхлипывает, продолжая что-то шептать, и смотрит Эду в глаза, так виновато и умоляюще, что у того сжимается сердце. Вот перед ним уже не гордый Король Готэма, а просто Освальд. Его Освальд. Такой же, каким и был когда-то — маленький, со взъерошенным хохолком черных волос. Нигма утыкается в них носом, глубоко вдыхает, ловя знакомые нотки сквозь тяжесть дорогого парфюма. У Освальда особенный запах. Абсолютно неповторимый и потрясающий — такой ни с каким другим не спутаешь. - Ты простишь меня, Эдди? - тихо спрашивает Пингвин, еще крепче сжимая рубашку у Эдварда на груди. - Ты сможешь простить меня? Нигма искренне не понимает, за что у него просят прощения, ведь это он сам прогнал своего друга... Сам сказал ему не возвращаться. А теперь готов отдать всё, лишь бы происходящее сейчас не оказалось сном или плодом его воспаленной фантазии. Поэтому он тайком щиплет себя за запястье, жмурится от боли, но улыбается, поняв, что Освальд всё еще здесь — сиротливо жмется к нему и заглядывает в глаза. Тогда Нигма снимает очки, чтобы ничто не скрывало его взгляда. Чтобы Пингвин наконец разглядел то, что пытался разглядеть в бездонных карих глазах в тот вечер. Так Эд почти ничего не видит — только лицо Освальда, его глаза, заплаканные, но теперь широко распахнутые. Но и этого ему достаточно. Достаточно почувствовать чужие прохладные пальцы на своих щеках, и в контрасте с этим — горячие губы, так внезапно прижавшиеся к его собственным. Эд смежает веки, позволяя Освальду прикасаться к своему лицу так, как до него не прикасался еще никто, выдыхать себе в губы перегаром, цепляться пальцами за пряди слегка спутавшихся волос.

***

Освальда слегка лихорадит. То ли от выпитого, то ли от пережитого волнения, то ли от того, что он страшно замерз. Чужие руки подхватывают его, уносят на кровать, заботливо кутают в пуховое одеяло. Он утыкается в него носом, с наслаждением прикрывает глаза, понимая, что вновь оказался дома. Рядом на постель опускается Эд, обнимает его так же крепко, как и когда-то. В темноте влажно блестят его карие глаза, и даже сейчас в них можно различить бесовскую хитринку. Освальду так это нравится... Всегда нравилось. Хоть это и означало, что Нигма вот-вот сморозит очередную загадочную фигню. Но вместо этого Эдвард начинает тихо петь, баюкая настрадавшегося друга: - Once, there was a way to get back homeward. Once, there was a way to get back home. Sleep, pretty darling, do not cry. And I will sing a lullaby. Голос его легко разносится по квартире, успокаивая и прогоняя тревогу. - Golden slumbers fill your eyes. Smiles awake you when you rise; Sleep, pretty darling, do not cry, And I will sing a lullaby. Освальд позволяет «золотой дремоте» отяжелить свои веки, и проваливается в сон, зная: первое, что он увидит утром — это лицо Эда. И уже будет не важно, что они оба натворили. Важно только то, что они смогли простить друг друга за это.