During the blizzard

Сначала я думаю, что глаза у неё красные от кокса, но когда она просыпается спустя двое суток, нахимиченная физраствором из-под капельницы, они остаются такими же — и думаю, что линзы. Она не разговаривает со мной, не шевелится, остаётся на диване, даже когда я ухожу на балкон покурить; через час она всё-таки встаёт и методом проб и ошибок находит туалет, блюёт и падает на кафель без сознания. Когда она просыпается снова, — опять на диване, куда я положил её без задней мысли, как подушку, случайно упавшую во время просмотра телевизора — она явно разочарована тем, что ей вообще удалось открыть глаза. Она плачет, но не в истерике, просто от бессилия. Я не знаю, умеет ли она теперь по-другому. — Тебе нужно сходить в душ и поесть, — говорю я, обтирая стену спиной, как в гостях. — Ладно? Я тоже в состоянии какого-то мрачного бессилия. Я не могу ей помочь, у меня даже нет идеи, куда позвонить и к кому обратиться, всё, что я могу сделать — это предоставить ей немного своего нала, вещей и стационарный телефон. Я могу её выслушать, но не уверен, что от моего участия ей станет легче. — Ты убил их? — спрашивая, она держит простынь в зубах, чтобы они не стучали. — Да, — отвечаю. — Всех. В ней так мало от девушки в этот момент, мало от человека в принципе, но я не считаю, что во мне больше; в любом случае, ей не надо много: полотенце, зубную щётку и три стакана воды. Она спит беспробудным сном следующие двенадцать часов, и я не знаю, проснётся ли она завтра. Я не знаю, и в незнании моя сила. — Я представляюсь как Ханако и технически не лгу, потому что это моя кличка в узких кругах — не имеющая истории, какого-то сакрального значения, но короткая и поэтому удобная в запоминании. Её зовут Яширо Нэнэ. Родом она не отсюда, приехала недавно, клюнув на вакантное место переводчицы. Две недели назад должно было состояться первое в её жизни собеседование — так она думала, по крайней мере. Я нашёл её совершенно случайно, без сознания лежащую на сцене наркопритона, почти прозрачную в бледном свете диско-шара — голую, с кровью между ног и даже во сне содрогающуюся от холода половиц. Я думал, что отупел, синтезировал с деструктивным, привык к виду жестокости в любом её проявлении, потому что сам был жестоким. Мужику, который убил моего брата, я прострелил глаза, свернул шею и оторвал голову. После этого я делал больше, хуже, и это всё ещё было плохо, но курить тоже плохо и меня никогда не волновал этот факт; я всё понимал и не останавливался, даже не думал останавливаться, рефлексируя в свой засранной, желтушной, как от гепатита печени, ванне. Но на неё я смотрел без слов, поражённый и абсолютно жалкий. Я донёс её до машины почти без памяти, знаю точно, что мне было страшно. Я боялся подуть на неё лишний раз, прикоснуться в неправильном месте. Боялся додавить и дожать — но даже если я сделал больно, она выкарабкалась и выжила, и хотя бы поэтому была обязана продолжать жить дальше. — Четыре дня у неё держится высокая температура, она лихорадит и бредит, обращаясь ко мне как к своей матери. Ей тяжело двигаться, поэтому я почти всё делаю сам: мою, расчёсываю, переодеваю её. Со своим братом я больше дрался, чем ухаживал за ним, но какой-то опыт у меня есть, и я распутываю колтуны, собравшиеся за ночь в её волосах, так же скрупулезно, как снимаю чей-нибудь скальп. Мы находим свой стиль общения: она стонет, если я слишком сильно натираю кожу, или попадаю горячей водой на ссадины, или если сегодня она хочет почистить зубы сама – и я сразу расслабляю руки, убираю лейку или отдаю ей щётку и пасту. Переодевать её всегда сложнее всего — смотреть на её тело сложнее всего: на кровоподтёки на груди, на свежие, свежее только что забитого на ферме телёнка, синяки на талии и бёдрах, как будто кто-то держал её только что, кто-то держит её прямо сейчас — держит так сильно, что может переломить, как соломинку. Когда я мажу её разбитую губу гигиеничкой или провожу пальцем по опухшей скуле перед сном, мне кажется, что это то же самое, что прикладывать подорожник к сломанной ноге. — В день, когда ей становится легче, я на несколько часов уезжаю на задание. Возвращаясь, ожидаю найти её спящей, поэтому осторожничаю с замком и второй дверью, но она не спит — выглядывает, чтобы сказать мне самое робкое в моей жизни «привет» и накормить самой солёной яичницей с беконом. Я стараюсь вести себя как обычно, хотя это необычно, но это нормально: нормально пить апельсиновый сок, ковырять желток вилкой и спрашивать, принимала ли она сегодня обезболивающее. — Как ты себя чувствуешь? — ещё один абсолютно нормальный вопрос, который я задаю, когда мою посуду, удивляясь, что всё ещё могу это делать. — Хорошо, — она смущённо, но настойчиво отбирает у меня тарелки, чтобы протереть их полотенцем. — Я выпила парацетамол вечером, поэтому температура спала. Мне хочется спросить, какая еда ей нравится, что она хочет, чтобы я завтра купил и не хочет ли она сходить в магазин вместе со мной — но я жутко устал и у меня ужасная память, поэтому лучше будет спросить в другой раз. Я беззаботно валюсь на разложенной диван, стягиваю носки пальцами ног, думаю о том, что с утра же пойду в душ. Время за полночь, я чувствую, что хочу пить после солёной еды, но спать хочу больше; я почти уснул, когда слышу шорох шагов в комнате. Вижу — замылено, нечётко, может мне это снится — как Яширо берёт пульт с кофейного столика и выключает телевизор. Я даже не заметил, что он работал. Я собираюсь спать дальше, но понимаю, что она не уходит, смотрит, караулит взглядом. — Что-то нужно? — Нет. Просто хотела пожелать вам спокойной ночи. «Вашество» мгновенно режет слух: нас ничего не разделяет — ни возраст, ни положение, ни гендерные стереотипы, и я точно не хочу получать титул доблестного рыцаря за то, что перехуячил целое подполье. — Всё в порядке, можешь обращаться ко мне на «ты». — Ладно. Тогда, эм, спокойной ночи, Ханако. Ещё раз спасибо за компанию. Она говорит так, будто собирается уйти и больше никогда не вернуться. Я знаю: она боится выходить на улицу, пьёт снотворное, чтоб не снились кошмары, и переключает новостную сводку, как будто мир вокруг неё давным-давно остановился. Я знаю, что она ещё слаба, но я не знаю предел её гордости. — Какие молочные коктейли тебе нравятся, Яширо? Я ненавижу ванильные, они такие сладкие. Люблю шоколадные. — Мне нравятся клубничные, — отвечает, не растерявшись, она, и в её голосе есть какой-то просвет, намёк на то, что я задал правильный вопрос. — Тогда я куплю его завтра, — говорю я. — Большой клубничный коктейль. Я хочу, чтобы она осталась. Не ради коктейля, и не ради меня, и не ради того, чтобы не расстроить меня — а до времени, когда она сможет выйти на улицу без панической атаки; до того дня, когда она будет уверена в том, что знает, что сказать родителям. — Буду ждать, — она уже где-то за дверью, закрывает её. — Ещё раз спокойной ночи, Ханако. — Сладких снов, Яширо. — Я вертлявый, но непроницательный, и иногда это выходит боком. Мои клиенты заказывают отмывку бойни, а всё, что касается меня, остаётся за мной — даже химчистка. По этой причине я стараюсь сильно не вляпываться, но сегодня, видит Бог, я проебался. Когда палевно напрямую ехать до дома, я иду к Коу. Наша дружба — тоже своего рода проёб, потому что его старший брат коп и мне до сих пор везло не напарываться на него. Теру на ночной смене, и я могу остаться у Коу на ночевку, поиграть в сегу, поесть его ахеренно вкусной стряпни — но сегодня нет, сегодня я пас. На случай форс-мажора в тачке всегда спортивная сумка со сменкой: я быстро переодеваюсь, мою руки, лицо, — жжёт ужасно, аж хочется выть — беру пару крекеров и сматываюсь. — Что за спешка? Хоть раны обработай, — Коу кивает на комод, где аптечка, типа я не пользуюсь этой аптечкой чаще других жильцов этого дома и не в курсе, где она может быть. — Не могу, мне надо в закусочную, — я панически перевожу глаза то на шнурки, которые завязываю, то на часы. У меня двадцать минут. — Какого они вообще не работают круглосуточно? Коу нечего ответить, он никогда не держал закусочную. Вообще ему сейчас тяжело: слушать какую-то несусветную херь, о которой я никогда раньше не говорил, и видеть, как я спешу в одиннадцать часов вечера в бистро, хотя под ногтями у меня всё ещё грязь, которую я не оттёр от подошвы своих найков. У меня нет времени объяснять, но Коу переждёт и выслушает мои оправдания потом. На то он и друг. — Эй! — окликает он, когда я уже по-свойски отпираю дверь. — Забыл. Я рефлекторно ловлю ключи от машины, которые он кидает. Коу хитро прищуривается, а я по-дебильному благодарю его и ещё раз извиняюсь. — Сегодня я проебался, но всё-таки успел в бистро до закрытия — капля удачи в море невезения, но и то приятно. Домой я вхожу гордо, как будто принёс какую-то медаль или орден, но Нэнэ почему-то не обращает внимание на большой клубничный коктейль в моих руках — её суетливый взгляд на моём лице, моей шее, моём бомбере. Её пальцы в одной мгновение на моей щеке, затем на рассечённой брови — я шиплю, и пластиковый стаканчик почти вылетает из рук. — Ханако, — она искренне удивлена: моей выходкой, моим внешним видом. Я хочу узнать, какого это, видеть подобное дерьмо со стороны. — Ты… Ты с кем-то подрался из-за коктейля? Я думаю, что хохот прошибёт мне рёбра, и я скорее отдаю ей стакан, чтобы не уронить его; я смеюсь, когда вываливаюсь из кроссовок и когда вешаю бомбер рядом с её новой весенней курткой. Она тоже смеётся, когда понимает, что только что сказала, и мы забываем причину, по которой вообще начали разговор. Она пьёт свой коктейль из чёрной пластмассовой трубочки, и её смех надувает в нём пузыри. Она даже даёт мне попробовать, пока клеит пластырь на бровь и втыкает ватки в ноздри. Глубоко ночью, когда я уже сплю, она часами вымывает мой бомбер в ванной. Я узнаю это только утром, когда кидаю взгляд на сушилку. — Ей нравится убираться: это успокаивает, отвлекает от посторонних мыслей, поэтому она может заниматься этим каждым день. Она говорит, что просто хочет быть полезной, но по её глазам очевидно, что в отсутствие других возможностей мытьё полов и протирание полок становится её хобби. Как Золушка, она находит отдушину в постоянной стирке белья и ревизии на кухне, и порой у меня даже нет сил вытащить её из этой реальности: настолько счастливой она кажется, погрузившись в мечты, где нет ни меня, ни прошлого, ни всей нашей вселенной. — До сих пор она готовила полуфабрикаты, кашу, варила яйца и крупу — никогда суп или мясо. Этим вечером я дома, сижу и протираю штаны на кухне, она — у стойки, задумчиво рассматривает пекинскую капусту. Кукуруза уже в салатнике. Пекинскую капусту она всё-таки не режет — разрывает на кусочки. Но с ветчиной так не получится. Она достаёт нож из подставки, кладёт кусок на разделочную доску и долго не решается сделать больше. Я думаю о том, готовила бы она, если бы я не был дома. Выбрала бы она другое блюдо, съела бы яблоко с орехами на ужин или всё-таки делала то, что делает сейчас — и я не уверен, что хочу знать ответ. Её плечи вздёргиваются, как пики скал, как будто ей внезапно стало холодно. Нож так и не ложится на ветчину: она поворачивает его на себя, поднимает до тех пор, пока лезвие не упирается в горло, и держит его там, как дамоклов меч. Наверное, хорошо, что я так и не наточил их. Я подхожу и кладу свои руки ей на плечи, затем на ладони. Она дрожит и плачет, делая и без того солёную колбасу ещё солёнее. Я медленно отвожу её руку в сторону. — Тебе стоит повторить правила безопасного обращения с ножом. Мы нарезаем ветчину вместе, но только для того, чтобы символически закончить начатое — и навсегда забываем о салате, решив заказать пиццу. — Битый небитого везёт — иначе не назовёшь то, насколько ей не всё равно на мои «производственные травмы». Сама-то по-прежнему нетвёрдо стоит на ногах, но делает вид, что это не так. Принести лёд, наложить повязку, развести хлоргексидин, чтоб прополоскать рот от крови — я всё это умею сам, не умею только одежду зашивать, а вот она умеет, на все руки мастерица. — У тебя может быть сотрясение, тебе правда стоит провериться, — советует она, перевязывая мне голову. Я запиваю асперин пивом, на что получаю, как и ожидалось, очень громкие возмущения. В ванной душно, зеркало запотело — она заботливо набрала ванну в честь моего возвращения. Щека ноет, колени разъёбаны о щебёнку и ждут своей очереди на приём у медсестры. Моя голова в её руках, и я знаю, что там, под её длинными, аккуратными ногтями, следы моей крови. У меня встаёт от этой мысли, и я вынужден допустить возможность сотрясения. Мои щёки алые от пара, нос щурится от незнакомого сладкого запаха пены. В животе всё сворачивается, как от баблгама на голодный желудок. К тому моменту, когда она закончит осмотр, вода уже остынет. — Мы смотрим телевизор, какое-то комедийное шоу с животными — я и не знал, что у меня есть такой канал. Она смеётся; чуть прекратит — и снова заливается, как будто уже не может не смеяться, как будто это жизненно необходимо. Заложница порочного круга, когда уже не знаешь, над чем смеёшься, но всё равно задыхаешься в приступе, она даже не догадывается о том, какая она. Я вижу её в своей любимой футболке NASA, которую она носит несмотря на то, что мы купили ей несколько пижам и маек; я вижу её ямочки, и родинку у носа, и то, как расплелась её коса, потому что она любит елозить по дивану в поисках удобной позы. Я вижу её красную, фыркающую, обессиленно улыбающуюся; я вижу её настоящую. Я вижу, как сильно и безнадёжно она мне нравится. Я могу бесконечно смотреть, как тюлени прыгают на животах, а коты висят на шторах, если это значит, что она будет рядом и позволит мне видеть себя такой. В таком случае я больше не просрочу ни одного платежа за кабельное. — Мне надо уехать. Я не могу бросить её одну, поэтому приглашаю Коу, оставляю им «Хроники Нарнии» на кассете, чипсы, маршмеллоу и газировку. Дело плёвое — убрать двух дезертиров, но сколько же пиздежа ему предшествует: забери документы, поменяй пропуска, у одного, который спиздил бабки, возьми деньги в качестве платы. Сколько он спиздил не уточняется, и мне приходится вытягивать эту информацию, потому что за пару десятков евро я работать не буду. Договариваемся, что сверху накинут — нет, не потом, а сразу. Я уже бывалый, знаю, как разводят зелёных лохов. Из-за возни с формальностями возвращаюсь поздно. «Нарния» давно забыта — Коу показывает, как играть в «Марио» на денди, даёт ей попробовать, рассказывает про баги и лазейки. Когда он уходит (на два часа позже, чем договаривались), я сто раз извиняюсь и обещаю купить ему бургер и пиво. Но он, кажется, и сам был не против задержаться, несмотря на то, что Теру, очевидно, всыплет ему за несоблюдение их домашнего комендантского часа. Дверь захлопывается, наступает непривычная тишина. Никакой суеты — аж голова от удовольствия кружится. Яширо рядом со мной молчит, но излучает энергию концентрированного хаоса изнутри: она всё ещё взбудоражена новым знакомством. — Когда я только приехала сюда, то мечтала завести друзей, — рассказывает она. — И вот он, мой первый друг. Я так себе его и представляла. С ним так весело! Меня перемыкает от мерзкой уродливой ревности. Тупость какая-то — он же мой лучший друг, теперь уже наш лучший друг, она ничего не знает о моих чувствах, а я — о её. И всё равно как-то мутно и неправильно, но переделать себя и свои мозги я не могу. — А я, Яширо? Разве я тебе не друг? Она либо не робкого десятка, либо всё спланировала заранее, потому что выглядит подготовленной к этому вопросу. — Ты не можешь быть другом, — объясняет она, и она немного ближе, чем была секунду назад. — Друзьями так не становятся. Её ответ должен подсказать мне направление диалога, но я же говорил, что непроницателен — ни когда воюю с мафией, ни когда общаюсь с девушкой. — Я не понимаю, — отвечаю я, предполагая, что, может быть, раздражение не даёт мне увидеть суть. Она вздыхает: возможно, от моей тупости, возможно оттого, что я взвинтился на пустом месте. Её руки на мне не в первый раз. Забавно, что мы касались друг друга чаще любовников, но это никогда не носило подтекст желания, только помощи, поддержки и заботы. Но теперь по-другому: она встаёт на колени и, перегнувшись через диван, целует меня. Её хватка на моём лице наглая и уверенная, вкус в моём рту всё ещё кислый от сигарет. Я торможу: что происходит? Вдруг это какой-то прикол или розыгрыш и она просто ждёт моей реакции, после которой сразу отстранится и уйдёт — но даже когда я на пробу облизываю её губы, она остаётся; остаётся, когда я кусаю их, ведь она обидела меня, заставив думать, что я ей не друг. Мы падаем, потому что целоваться на весу ужасно — и целуемся снова, уже иначе. Бесконтрольная градация смыслов, сопровождающих нашу близость, никак не помогает понять друг друга. Но я пытаюсь и ищу, потому что знаю, что она поступила бы так же. В её губах, языке, волосах, на лице — я везде неустанно ищу подсказку. Но её нет, нет и никакого скрытого смысла: надежда в её глазах — просто надежда на взаимность, а не на гарантии; её желание — всего лишь желание быть рядом, а не желание изменить мироустройство вещей. Она на мне, она подо мной, она снова на мне. Смущённая, потому что никогда раньше не целовалась с языком, и прыткая, потому что хочет быть наравне. Я ищу смыслы в ней и не понимаю, как её тело и разум могут вместить их так много. Когда мои руки ложатся ей на талию, она напрягается и перестаёт двигаться. Ей как будто нужно время на перезагрузку, и пока она делает это, я играючи оттягиваю её нижнюю губу. Когда я зарываюсь в её шею, до меня доходит, что что-то не так: она сжалась, дрожит, прямо как тогда над доской. Я ослабляю хватку, хочу убрать руки, но она держит их своими волнительно потными. — Тебе больно? — спрашиваю я. — Я не, — она глубоко вдыхает, её голова устало свешивается, и я боюсь, что она потеряет сознание. Я немедленно сажусь и ловлю её плечи. — Нет, я не… — Ты боишься? — Что? — Если тебе страшно, я остановлюсь. Она улыбается, и её улыбка горче, чем слюна в моём рту. Она обнимает моё лицо. — Но я не хочу, чтобы мне было страшно, — шепчет она. — Просто сейчас мне нужно... Я хочу видеть тебя, поэтому, пожалуйста, будь перед моими глазами. — Перед глазами? — Да. Мне нужно знать, что это ты. До меня доходит, и я киваю — и говорю ей, чтобы смотрела внимательно. Настроение нашего желания меняется, становится нежным и более светлым. Я целую её как принцессу, держу её как свою спутницу на закрытом светском балу. Я не тороплюсь, хоть и знаю лучше других, насколько важно проживать каждый день как последний. Но она не я, и сейчас это настолько ясно, что я считаю необходимым сказать: — Если я куда-то исчезну, не ищи меня. Можешь жить здесь, но телефон придётся поменять. Коу поможет. Она осекается. — Что? Ты куда-то уезжаешь? — Нет, никуда. Я говорю это тебе на будущее, и ты должна это запомнить, — я сажусь за неё, наклоняю голову вперёд, чтобы оставаться в поле зрения. Руки уже под футболкой — сегодня она без лифчика. Футболка действительно космос. От неожиданности она стонет, проглатывая слова и забывая прошлую тему. — Аманэ, — вдруг проносится между нами, и я дёргаюсь, как зашуганный. Она это чувствует и виновато прижимается губами к моей челюсти. — Коу сказал тебе это имя? Тихое «да». А затем: — Если тебе не нравится, я больше не буду тебя так называть. — Скорее трудно с непривычки. Но ты можешь делать всё, что заблагорассудится. Я давно перестал ассоциировать себя со своим настоящим именем: в нём меня нет, оно полое, бессмысленное. Оно больше не моё, и порой кажется, что никогда мне не принадлежало. Но когда его произносит она, я думаю, что у него появляется новое значение. Я целую её снова, и снова, и снова — целую везде, где могу, и мой взгляд всегда направлен на неё: это я глажу её, это я и только я касаюсь её там, куда может дотянуться лишь она сама. Переполненный доверием, я забываю о себе. Как пустая бутылка, вбираю в себя её голос — любой звук, который она издаёт. Когда я рисую круги на её клиторе, она вдавливается в меня всем телом. Её ладонь на моей ладони, направляет и устанавливает ритм. Она стонет прямо мне в рот, и от этого я весь в мурашках. Я ловлю себя на мысли, что хочу стать её именем, частью имени, буквой Я в Яширо — первой по порядку, последней по алфавиту. Единственным в её жизни, но последним, за кого она подумает ухватиться. Она плачет, когда кончает*, и в этот момент она ужасно, непередаваемо красива.