Полёт

      Зубчатые белые когти заскребли по нагретому солнышком камню, который, будто серебряная чешуйка на чёрной шкуре ночного, затерялся в океанской голубизне. Ореола соскользнула вниз, оттолкнулась от водной поверхности сильными лапами и взвалила тело на мокрый булыжник. Крылья смялись и промокли. Чешуя с головы до хвоста покрылась алыми пятнами ярости. Она посмотрела на Цунами, которая уверенно стояла на соседнем камне и печально улыбалась. Она несколько раз предлагала помочь, и каждый раз Ореола отказывалась.       — Поздравляю, ты доплыла, — сказала Цунами. — Рыбку?       — Подавись, — прошипела Ореола и, прикусив язык, отвернулась. Не Цунами ведь виновата, напомнила себе она, что ты решила сделать все сама. И не вина Цунами, что ты не умеешь плавать и чуть не утонула на мелководье. Красная чешуя сменилась синей и фиолетовой. — Извини.       — Ничего, — Цунами постаралась не показывать обиды. — Я привыкла.       Она проплыла несколько метров, прежде чем исчезла в море. Ореола осталась одна. Ждать, когда возлюбленная вернётся с пастью, полной водорослей, запутавшихся в них моллюсков и пучеглазых подводных обитателей. Солнце грело, но слабо. Сквозь облака пробивались бледные его лучи да гвалт чаек, что витали в поднебесье. Спокойствие смешалось с тревогой и, ворочаясь с боку на бок, Ореола погрузилась в подобие сна.       Они вместе уже четыре месяца, и впечатления от первого «Я люблю тебя», как от первого поцелуя, давно миновали. Становилось немного грустно. Эмоции улеглись. Неловкость осталась. Неумение держать язык за зубами — тоже.       «Иногда мне кажется, — обратилась она к несуществующему слушателю. — Что Цунами бросит меня, если я не научусь быть добрее. Цунами тоже взбалмошна, а в бою превращается в яростного непобедимого монстра, но со мной она всегда нежна и учтива. Будто я сотканный изо льда цветок, и мои корни глубоко зарыты в барханах Песчаного королевства».       Что-то взорвалось за спиной. Ореола подпрыгнула, обернулась — это Цунами, наполовину выбравшись из воды, трясла головой. Зажатый в её челюстях краб боролся за жизнь достойно разъяренного льва, и все равно проиграл синей крылатой ящерице. Подумав об этом, стало смешно, но только немного. Наконец прозвучал характерный хруст, и все стихло: краб обмяк, Цунами перестала баламутить воду, пена растаяла. Краб оказался здоровым — с драконью голову шириной, клешнями, которыми можно морду разбить и панцирем толщиной с коготь. Хороший улов.       — Уффф, — выдохнула Цунами. — Тяжелённый! Точно не хочешь?       — Не люблю живое, — напомнила Ореола. — И мертвое.       — Ну как скажешь.       Ореола улыбнулась краешками губ. Ей нравилось наблюдать, как дракониха методично отрывает осколки хитина, хрустит суставами, пока не отрывает лапы, и приступает к трапезе. После встречи с друзьями Ореола стала чаше ценить такие моменты. Тишина. Покой. И надёжная морская рядышком объедается похлеще всякого земляного.       — Цу, — произнесла она.       — М?       — Я люблю тебя, — закончила Ореола, глядя, как гаснут пожары на горизонте и Пиррия наливается багрянцем. Цунами сидела рядышком, крыло к крыло, бедро к бедру, и мерно вдыхала запахи дома. Они сидели на том же камне, и Ореола держалась посреди моря также уверенно, как Цунами на дереве. Неудобно, но привычно.       Принцесса прикоснулась носом к её щеке и прошептала:       — Я тебя тоже.       На сердце, несмотря на холодные струи мартовского ветра, стало тепло, как летом.       — Помнишь, что было дальше?       — Ага. Ты сказала, что хочешь меня поцеловать, а я, чтобы ответить тебе за грубость, скинула тебя в воду. Я думала, это будет смешно, — смущённо потупилась Цунами. — Но ты так перепугалась! А потом перевернулась. И я думала, что ты утонешь.       — Ты меня втащила обратно, и мы рассмеялись. Хотя, — Ореола хмыкнула. — Я хотела сломать тебе нос. Но тогда я пыталась вспомнить, как дышать.       — Неловко вышло.       — Точно.       Будто извиняясь за тот давний проступок, Цунами оплела её хвост своим и возложила голову на плечо, так что Ореола почувствовала её шершавые жабры.       — Я тогда пообещала себе, — заговорила Цунами. — Что, если кого и обижу, то точно не тебя. И другим не дам.       — А я лишь со временем научилась контролировать свою… не знаю… злость?       — Просто острый язык. Но, вообще-то, мне и по сей день достаётся.       — Редко и заслуженно.       — Разве вчера было заслужено? — удивилась Цунами. — Я просто сказала, что от твоей новой окраски в глазах рябит.       — Между прочим, зелёный и жёлтый очень даже сочетаются!       — Но не вместе же с белым, великие луны!       Обе рассмеялись, посматривая друг на друга, и снова уставились на огненный закат. Зажглись первые звезды, когда они оставили скопление камней и полетели по направлению к Бухте Тысячи Чешуек, а там уже свернули в Небесное королевство. Морское полотно стало коричнево-земляным, грубые, скучные скалы пришли на замену седым волнам, йод исчез из воздуха. Ореола летела все быстрее, стараясь обогнать Цунами. Там, куда они направлялись, было особое место.       До их Дня Яйца оставалось двадцать четыре часа, и Ореола твёрдо решила провести отведённое им время наедине как можно лучше. С нежностью, учтивостью, без набившей оскомину «вражды», о которую они лишь языки точили. И она долго размышляла, что бы такое устроить, добавляя про себя:       «Цунами достойна большего».       Подарок был уже готов — лежал в общей куче, похороненный под подарками для Солнышко, Глина и Звездокрыла. Один-единственный. Ореола давно решила, каким будет её подарок.       — Ты знала, что королева Мы-Не-Называем-Её-По-Имени была влюблена в принцессу Огонь?       — Чего? — Ореола повисла в воздухе. — Ты ещё скажи, что Глетчер нянчилась с Пламень потому что втюрилась в неё!       — Не говорю. Но и не отрицаю, — Цунами подмигнула ей. — А вот про Пурпур и Огонь чистая правда!       — Кажется, мы договаривались не произносить это имя.       — О! — она стукнула себя по голове. — Извини. Забылась. Короче, красная язва была влюблена в белую. Или наоборот. Я уже не помню. Но у них был бурный роман со всеми вытекающими.       — Ухты, и когда это наше свидание превратилось в посиделки двух молодых старух, сплетничающих о личной жизни отмороженных ублюдков?       — Мы не сидим.       Давясь смехом, Ореола не заметила, как Цунами вновь пошла на опережение, и, обрисовав плавный полукруг, нырнула в шлейф густых, окрашенных персиковым облаков.       — А откуда такие слухи? — спросила она.       — Ну, знаешь ли! — фыркнула Цунами. — У меня с недавних пор появился друг в Мечте, и он-то после каждого стаканчика рассказывает подобные небылицы!       — Ого! И когда это, позволь спросить, у тебя появился поклонник?       — Никакой не поклонник. И вообще он пьяница! И мы как-то отдалились от темы.       — Точно. Ну так че?       — А ни че. Слухи пошли после того, как Пурпур, представь себе, послала целый табун с сокровищами в крепость Огонь. Своих сокровищ!       — В таком случае, если я подарю тебя Глину, мы тоже станем возлюбленными, — рассудила Ореола и вылетела под животом Цунами, будто её тень. Улыбка, расцветшая на прекрасном лице, была искренной и притягательной зажмуренные глаза и надутые щеки — забавными. Казалось, Цунами подавилась лимонным соком, хотя просто старалась сохранить невозмутимый вид.       Береговая линия Небесного королевства, поросшая густым еловым лесом, благоухала и в гаснущем сиянии пылала, как место рождения изумрудов. Заложив вираж, они стали методично спускаться. Холодный ветер расправлял крылья, толкая прочь, но драконихи упорно летели против течения, пока не заскребли когтями по влажной пружинистой траве. Опавшие иглы взметнулись вместе с грязными брызгами, земля промялась под ними, и Ореола, как всегда неуклюжая, соскользнула вниз по склону. Остановилась на половине пути, взмахнула крыльями — и, будто ничего не произошло, остановилась рядом с Цунами.       — Даже не знаю, — сказала она. — Смеяться или плакать. Не поранилась?       — Разве что лапой немного ушиблась, — призналась Ореола. — Но скоро пройдёт.       — Этот воришка все равно скоро умрет, — Цунами была неумолима, и её голос, настойчивый и холодный, рвал душу. Она положила едва дышащего, болтыхающего зверёныша на траву. Он скорчился. Слишком жалкий, как червяк, но слишком похожий на дракона — подвижной мимикой, осмысленным взором, реакцией на боль — рычанием, которым он пересиливал неизвестный недуг и пытался уползти прочь в кусты.       Они нашли его накануне, летя из Песчаного королевства в Земляное, чтобы повидаться с Глином и Звездокрылом. Ореола настояла остаться, когда увидела спящего посреди дороги худощавого воришку. От него исходил запах болезни, из носа и глаз тек желтовато-белый гной. И все же он был жив.       Цунами нахмурилась, когда Ореола набросила рядом с воришкой постилку из мягких, горько пахнущих иголок, и осторожным движением когтя перекатила его на смертный одр.       — Не ожидала от тебя столько сострадания к мелким паразитам вроде них, — заметила она, но, несмотря на холод, в голосе её не было презрения.       — Жизнь в Радужном королевстве меняет, — фыркнула Ореола. — Ленивец, воришка, да хоть муравей — кажется, мне уже нет разницы.       — И все же, зря стараешься.       — Не зря, — королева громко фыркнула, когда мелкое бледнокожее существо, похожее на обезьяну и слизняка одновременно, перевернулось на бок и встретилось глазами с драконами. Страха в них не было. Лишь обреченность. — Он умрет в тепле, на мягкой постели и зная, что его тело не пропадёт зря. Он думает, мы съедим его. Конечно, это не так, — заметив, как подкосилась на неё Цунами, стукнула себя по лбу Ореола. — Я не собираюсь есть костлявую, сопливую мертвечину и тебе не позволю.       — Да я как-то не настаивала…       Они ждали. День будто застыл, как чернила на пергаменте, и солнце остановилось в зените. Осенний ветерок теребил еловые лапища, витал между тёмными стволами, тревожа птиц и белок. Ореола и Цунами прижимались к друг другу и ждали, когда воришка умрет, чтобы похоронить. Интересно, есть ли у него родственники? Ждут ли они его дома?       — Смотри, — шёпот морской. — Умер.       Они стояли возле круглого, припорошенного серебристым инеем холмика. Цунами не насмехалась, не кривилась, как мог бы поступить на её месте любой, кто увидел бы всегда раздражённую, острую на язык Ореолу у могилы какого-то там воришки.       — Я помню, — сказала радужная. — Когда мы собрались улетать, ты рассказала, как ещё в пещерах помогла Солнышко похоронить навозного жука, того, что пришёл на замену Королю.       — Королю?       — Петуху. Его ещё Бархан слопал.       — Ааа… — кивнула Цунами. — Да, теперь припоминаю. И жука, и петуха. Хах. Ничего не изменилось, кстати. Солнышко как любила животных, так и любит.       Она стряхнула иней и грязь, оставшуюся от снега, с обросшего жёсткой короткой травой холмика, и, кивнув возлюбленной, полетела дальше.       Их путь лежал в Облачные горы.