— Who did you bring here?

      Ода действительно обещал себе не задерживаться на работе. Получал он достаточно неплохо, благодаря целеустремленности и острому уму, что неплохо выручали его на протяжении всей жизни; позволить себе содержать себя и младшего брата во вполне хороших условиях он мог. Однако, та же целеустремленность привела его на злосчастный путь трудоголика, к которому сразу же прилагались вечный недосып, хроническая усталость и всё в этом роде.       На самом деле, трудоголизм не был единственной причиной задержек Оды в клинике, где он работал, ранних уходов туда же и частых командировок. Сакуноске, бесспорно, всегда хотел быть врачом. Еще с детства, будучи совсем маленьким мальчиком, он испытывал необъяснимую и непонятную никому жалость к всему живому, что позже переросла в желание помогать. Вышеупомянутый острый ум, отличные человеческие качества сделали из него воистину хорошего травматолога, что родители наверняка бы гордились им как следует. Но было ещё кое-что… «Холодная» квартирка на последнем этаже старенькой панельной многоэтажки всегда встречала его не только отсутствием отопления, жёлтым тусклым светом, но и безмерно давящей меланхоличной тишиной. Свист кипящего на газовой плите чайника, противные оповещения о новом входящем сообщении… Всё это было пустыми звуками.       Здесь никогда не слышно было заливистого смеха, жарких споров и пререканий, тёплых вечерних разговоров. Не было видно улыбающихся морщинок под глазами, родных объятий и слёз счастья. Казалось, единственное, что выдавало чьё-то обитание в этой квартире был еле-еле горящий свет напольной лампы, что был виден далеко за полночь из окна одной из двух спален. Здесь всегда было так чертовски холодно, что часто хотелось прижаться к едва-едва — и то, если повезёт — нагретой батарее, и жалобно запищать, как одинокий и зяблый потерявшийся котёнок, что устал от тяжелой жизни, сменяющихся чёрных полос без единого намека на белую. Возникало ощущение, что отодвинешь короткие бордовые кухонные занавески, выглянешь в окно, и пусть на каждой улочке Йокогамы будет ослепительно солнечно, но здесь, в радиусе нескольких метров от окошка всегда будет сыро и пасмурно. Сегодня шёл град.       Ещё с раннего утра небо, сплошь застеленное плотными дождевыми облаками, предвещало беду.       Вот и поздно вечером, в районе десяти часов, с неба сыпались крупные ледяные шарики, что с чётким звоном бились о лобовое стекло старой бордовой иномарки. Дворники машины свою работу выполнять не успевали: только-только стекло становилось чистым и прозрачным, как снова сотни таких же кусочков льда ударялись о стеклянную поверхность и мешали хорошему обзору на узенькую дорогу перед собой. Ну и чертовщина.       Ода Сакуноске, сидевший за рулем той самой иномарки, устало потёр переносицу и нахмурился, правую руку оставляя на руле и исподлобья смотря на дорогу. Ещё раз выругавшись про себя, он встряхнулся всем телом, собираясь, выпрямил осанку и вытянул шею вперёд. Несмотря на практически идеальное зрение, чтобы разглядеть все происходящее за лобовым стеклом, пришлось слегка нахмуриться: несчастных ситуаций ему точно не хотелось бы. Сакуноске часто возвращался домой именно этой дорогой. Она была длиннее, живописней, а другие люди проезжали здесь очень уж редко, тем более в позднее время. Оно и верно, кому захочется тратить драгоценные минуты своего личного времени, разглядывая тонкие и высокие деревья за окнами, когда можно пораньше завалиться в своё уютное гнёздышко и наслаждаться отдыхом, вкусным ужином и обществом близких и родных людей? «Ай, не стоит забивать себе дурью голову» — пронеслось в голове Оды, и он, словно соглашаясь со своими мыслями, машинально махнул правой рукой. Сбавив на всякий случай скорость и отказавшись от желания нажать на кнопку включения магнитолы, он невзначай вернулся к прежней думе, представляя себе предстоящую вечернюю рутину: вот он припаркуется на заднем неубранном дворе, выключит мотор и вытащит ключи, поправит растрепавшиеся бордовые передние пряди волос, проведя по ним рукой, отстегнёт ремень безопасности и выйдет из машины, заперев двери и убедившись, что открыть их никак не выйдет. Медленным, усталым и неохотным шагом пройдет к нужному подъезду и, зайдя внутрь, на лифте поднимется на одиннадцатый этаж. Снова вздохнёт, отопрёт ключом дверь, а дальше… Дальше ничего. Тишина. Оставленный гореть на кухне и в коридоре свет, небольшое шуршание, слышимое из дальней спальни, позволяющее Оде со спокойствием выдохнуть — значит в порядке. Он ведь даже не знает, поужинает ли сегодня вообще. Если повезёт, то обнаружит оставшуюся порцию вчерашних спагетти, если нет — что ж, он слишком вымотан для поздней готовки. С грустью отмечая, что сегодня, как и в любой другой день, счёт которых вести было слишком долго, его никто не встретит, Сакуноске отдался воспоминаниям…       Родители умерли, когда ему только-только стукнуло двадцать два. Младшему было всего тринадцать. Их большой дом в Токио, что всегда был наполнен такой приятной спешкой и суетой, опустел и стал вызывать лишь тошноту и отчуждение. Переезд, осуществленный в надежде на лучшее, априори эту самую надежду не оправдал. Ода Сакуноске спасал всех нуждающихся и тех, кто не хотел этого осознавать; Ода Сакуноске получил приглашение о работе на должность травматолога в одну из лучших клиник Йокогамы; и тот же Ода Сакуноске, что не смог спасти жизни тех, кто был ему дороже собственной. И пусть чёртовы небеса обрушатся прямиком на него, если его самая плохая, самая болезненная и разрушающая догадка подтвердится — одну-единственную из этих жизней, что удалось спасти, он собственноручно губит прямо сейчас. Шёл град. Из правого бокового окна показался свет. Шёл град. Свет становился всё ярче, пока его вспышка на ослепила глаза.       Град все ещё шёл, пока звон разбивающихся шариков не заглушил шум чужих колёс.       Резкое нажатие на педаль тормозов, руки, мирно лежащие по обе стороны руля, вдруг резко напряглись до побеления худых костяшек и вцепились в коричневую искусственную кожу. Плечи поднялись, верхняя часть тела резко двинулась влево вслед за руками, что резко выворачивали руль в ту же сторону.       Скорость, подчиняясь повелению её контролёра, сбавилась почти до минимума. Ода, на чьём лице выступил пот и чьи глаза сейчас нехило расширились, создавая несколько морщин на лбу, выдохнул. Неужели обошлось? Лязг колёс. Шум, похожий на падение чьего-то тела.       В голове Оды Сакуноске сейчас пронеслось самое звонкое и отчётливое «блять», на которое он только был способен.       Что, блять, ему сейчас делать? Кто, блять, вообще в такое время гоняет по встречке в таком Богом забытом месте? Что это вообще было?       Успокойся, успокойся, чёрт возьми. Он вовремя сбавил скорость, он успел среагировать, никто не пострадал, машину не тряхнуло, максимум — слегка кого-то задел. Если он сейчас будет сидеть на месте — станет только хуже, так ведь? Пусть Ода и не был виноват, да и камер здесь никаких нет, это же может обернуться против него, если попался человек с нечистой совестью? Ода снова трёт шершавыми и грубыми от работы пальцами переносицу. Одно хорошо — он врач, а значит оказать первую помощь точно сумеет. Да и аптечка в его багажнике была явно больше, чем требовалось, так, на всякий случай. Неестественно резко расправившись, он отстёгивает ремень безопасности и резко выбегает из машины, зачем-то сильно-сильно хлопая дверью. Ещё пару мгновений он стоит, сгорбившись, беспомощно глядя по сторонам, а затем оббегает спереди свою иномарку так быстро, что приходится затормаживать на носках, чтобы удержаться на ногах. И похоже… Видит совсем не то, что ожидал.       Освещаемый лишь яркими фарами на краю старого заезженного асфальта лежал на боку небольшой ярко-красный мопед. Весь потёртый, местами грязный и, по всей видимости, достаточно старый. Ода напрягся и сел на корточки, медленно осматривая всё, что находилось рядом. Вот обычный, напоминающий школьный рюкзак: бордовый с чёрными молниями и собачками, а на переднем кармане виднелась большая белая потёртость, что в ближайшем времени норовилась стать дырой. Видно было, что внутри находилась куча вещей, и сам он наверняка был вполне тяжёлый. Если приглядеться, можно было заметить несколько небольших круглых металлических значков с известными Оде рок-группами, среди которых были blink-182, вроде бы Green Day и что-то ещё. Но всё это сейчас имело слишком маленькое значение, чтобы заострять на этом внимание.       Совсем рядом с упавшим мопедом, лежал, казалось, крошечный… Чёрт возьми, мальчик? Сколько ему вообще, четырнадцать? Такое же звонкое «блять» в голове Оды пронеслось еще раз. Он влип. Он, чёрт возьми, случайно сбил гнавшего по встречке ребёнка, у которого непонятно вообще откуда взялся этот мопед и почему он, блять, вообще разъезжает в таком месте и в такое время? Здравый смысл в его голове в итоге победил нахлынувшие огромной волной эмоции, и Сакуноске, придвинувшись на корточках ближе к неподвижному маленькому тельцу, продолжил осматривать его. Ребёнок, правильнее будет сказать, подросток, лежал на боку, согнув спинку и слегка поджав к себе колени. Маленькие ладошки были сжаты в кулаки, что покоились у головы, словно прикрывая итак закрытое ярко-рыжими, насколько позволяла увидеть темнота, волосами, лицо. Совсем неряшливые рыжие волны, неровно стриженные где-то чуть выше подбородка по бокам и казавшиеся чуть длиннее сзади, падали на лицо владельца. Между прядей виднелся лишь сморщенный маленький, аккуратный и слегка курносый носик, по которому и можно было разглядеть недовольную гримасу боли на лице. Сакуноске, совсем не обделённый внимательностью, заметил, что почти вся одежда на нём была совсем как тот валявшийся рядом рюкзак — старой и потрёпанной: выцветшего болотного цвета обтягивающие штаны с жёлтыми тоненькими горизонтальными и вертикальными пересекающимися полосками, старые испачканные коричневые высокие кеды с посеревшими шнурками, красная толстовка, чей капюшон виднелся из-под застегнутой кожаной байкерской куртки. И лишь она казалась новой, качественная искусственная кожа слегка поблёскивала, да и сшита будто прямо под параметры парня.       Ода запаниковал. Почему он не шевелится? Неужели какие-то серьёзные травмы? Хотя следов крови нигде не было видно… В очередной раз выругавшись про себя, он достал из кармана строгих брюк смартфон и включил на нем фонарик, машинально направив свет на лицо подростка. Послышалось сдавленное и тихое шипение, после чего парень слегка прокашлялся и явно было собирался что-то сказать, но…       — Извините, вы в порядке? Скажите мне, что болит, я окажу первую медицинскую помощь, — казалось, Ода собрал всё своё мужество в кулак и вложил в эти слова. Слегка задумавшись о том, что по привычке обратился к тому, кто младше него лет на десять, а то и больше, хотя специально постарался говорить более успокаивающим голосом и простым языком, как при работе с детьми, он стал ожидать ответа. Сердце колотилось как бешеное, паника усиливалась с каждым мигом. Почему он не отвечает?..       — У-убери. Слепит.       И всё? Разве его не должно беспокоить что-то ещё? Если не беспокоит, то почему он так и продолжает лежать?.. Почему он вообще, в конце концов, едва не влетел в него со всей скорости, ещё и никак не реагирует, словно не чувствует себя виноватым? Сакуноске вдруг вспомнил, что перед ним ребёнок, а не взрослый человек, и его пыл сняло как рукой.       Внезапно подросток зашевелился, растопырил тонкие пальцы на ладонях и положил их на асфальт перед собой. Недовольно сморщившись ещё раз, он, по всей видимости с трудом, приподнялся лишь на руках, ноги оставляя в прежнем положении, пощурился от слепившего его света и взглянул Оде в глаза.       Тот растерялся. На него смотрел с детским, аккуратным и бледным лицом голубоглазый мальчик. Он действительно мог бы дать ему не больше тринадцати просто по чертам лица, если бы не разглядел слегла впалые скулы и острый подбородок. Кожа была бледной, но нос от холода покраснел, а щёки слегла отдавали персиковым, и Ода про себя отметил, что парень гонял ещё и без шлема. Такие же рыжие, но чуть более тёмные тонкие и прямые длинные брови, что вообще редко можно было встретить у парней, сейчас потянулись к переносице, создавая небольшую морщинку на ней. А вот глаза… Глаза будто смотрели с нескрываемой ненавистью. Мол, я тут просто ночью гнал, а ты мне зачем-то жизнь спас и вообще тут не езди больше, я тут ни при чём. Ярко-голубые, похожие на ясное небо, с небольшими зрачками и обрамленные длинными, но не особо густыми тёмно-коричневыми ресницами, они глядели будто сквозь Оду вовсе, прожигая дыру.       — Свет, говорю, убери свой… — мальчик отвёл взгляд в сторону, словно даже немного смущаясь, и после недолгой паузы злобно пробурчал, — и встать мне помоги.       Недолго думая, Сакуноске придвинулся еще ближе и взял правую руку подростка за предплечье, слегка потянув, переложил её на своё же правое плечо. Мокрые пальцы тут же схватились за ткань тонкого бежевого пальто. Град продолжал идти, ветер завыл с новой силой. Поёжившись от холода, Ода другой рукой обхватил мальчика за талию, после чего начал медленно и осторожно подниматься вместе с ним. Внимательно смотря за тем, чтобы его движения не причиняли мальчику никакой боли, он до конца встал на ноги, помогая младшему сделать то же самое.       — А… Ай, блять, — снова шипение. Мальчик опустил голову вниз, уставившись на свою левую ногу. Сейчас Ода, что внимательно разглядывал его вблизи, заметил ссадины на щеках, около брови и несколько ранок на руках.       Схватившись за Оду сильнее, подросток медленно поднял несчастную ногу в воздух, попробовал повертеть ступнёй в разные стороны, но от первого же движения запрокинул назад голову и сквозь зубы застонал от боли. Ода придержал его, когда тот, растерявшись, чуть не упал.       Что же делать? У него растяжение? Может, просто ушиб или рана? Но не перелом ведь, да?..       Ода тряхнул головой и предложил, как ему казалось, самое верное решение этой ситуации.       — Садись.       Прежде чем подросток успел как-либо возразить, Ода сделал пару шагов в сторону пассажирского сиденья, и, убрав руку с чужой талии, открыл дверь. Осторожно усадив туда недоумевающего мальчика, что смотрел на него взглядом «ты что, идиот?», он окончательно отпустил его, позволяя сесть поудобней. После того, как Сакуноске закрыл дверь, он достал из багажника аптечку. Ещё немного он стоял, подняв взгляд на небо. Курить хотелось ужасно, в такой-то ситуации. Стоит ли писать младшему брату, что он задержится?       Ода усмехнулся про себя. Даже если он придёт домой лишь под утро, никаких вопросов или переживаний он не услышит.       Возвращаясь в реальную жизнь и стараясь здраво оценить масштабы происходящей сейчас ситуации, Ода поплёлся к брошенному мопеду. Осторожно подняв его, взял и покатил к обочине дороги, оставив его стоять, облокотившись на дерево. Уже собираясь уходить, он взглядом зацепился за валяющийся на земле рюкзак и поднял его тоже. Мало ли, на дороге пусть точно не валяется.       Обойдя машину и сев в своё кресло, Сакуноске поставил аптечку на колени, включил внутри салона свет, а затем завёл мотор и вслед за мопедом отъехал к обочине, стараясь не смотреть на подростка, который наблюдал за каждым его действием. Когда с этим было покончено, он кашлянул и спросил:       — Итак… Для начала, скажи мне, как тебя зовут? — Ода действительно старался звучать успокаивающе.       — Чуя.       — Это типа… Твоя фамилия?       Подросток уставился на него ещё более недоумевающим и злобным взглядом.       — Нет конечно, идиот. Чуя Накахара, — он пробубнил это, вскинув одну бровь и продолжая пялиться на него, как на настоящего идиота.       Ода нервно сглотнул. Как же этому сорванцу повезло, что за рулем этой старой иномарки был именно он. Наверняка кто-то другой после этих слов уже вытолкнул его из салона, не забыв кинуть рюкзак в лицо. Хорошо, что ему часто приходилось работать с разного воспитания детьми. Но такой наглости встречать ещё не доводилось.       — Значит, Чуя, — Сакуноске устало вздохнул, — меня зовут Ода Сакуноске. Я работаю врачом в одной из клиник Йокогамы. Поэтому сейчас я осмотрю тебя и обработаю твои ранки, после чего мы поедем туда. Мне нужен номер твоего родителя. Ода не сразу понял, что произошло. Но что-то изменилось.              Он резко выпрямился и прижался спиной к сиденью, когда острие маленького складного ножа блеснуло у его горла. Что, блять?       — Значит, Ода Сакуноске, — мальчик, Чуя, передразнил его, добавляя к этим словам шаловливую интонацию, которая пропала, как только он продолжил, — мы ни за что не будем связываться с моими родителями. Либо ты сейчас осматриваешь мою ногу и возвращаешь туда, где нашёл, либо, — он сглотнул, — ты знаешь, зачем этот нож.       Последние слова прозвучали неуверенно. Чуя, хоть и был тем ещё сорванцом, не хотел делать кому-то больно. Откуда у него вообще нашлась смелость для того, чтобы угрожать взрослому человеку, намного крепче и выше него на голову с лишним? Взрослых он вообще особо и не уважал, мол, не за что было, хороших не встречал. А этот, вроде бы даже не такой уж и старик был к нему дружелюбен… И помощь предложил. Да ну, быть не может. Наверняка сдал бы его при первой же возможности. Чуя знал, что было важно сейчас. Чтобы его не нашли.       Ода машинально приподнял руки, показывая беззащитность. И хоть он видел в Чуе лишь безобидного мальчика, признаться честно, тот его напугал. Он посмотрел на подростка и уже в нормальном освещении разглядел в нем этакого дворового мальчика. Чуя определённо выглядел как ребёнок из неблагополучной семьи. А этот забитый до отвала рюкзак, неужели взял его лишь чтоб прокатиться поздно ночью? Каким бы правильным и законопослушным гражданином Ода не был, звонить в полицию или куда-то ещё он не собирался. И, что ж… Ода Сакуноске всегда любил помогать.       И всегда умел сохранять спокойствие, ведь будучи врачом никогда не знаешь, что тебе сегодня предстоит увидеть.       И он усмехается, глядя на Чую с полным спокойствием.       — Убирай свой нож, — Ода кинул рюкзак на заднее сиденье и потянулся к аптечке, — мы не поедем в больницу.       Гримаса на лице Чуи тут же превратилась из злобной в самую обычную, но слегка напряжённую, и сам мальчик стал смотреть на него выжидающе.       — Снимай обувь и давай ногу сюда, — он хлопнул рукой по своим коленям, после чего быстро достал перекись, ватные диски, обычные и эластичные бинты, — не больно ведь наклоняться?       — Не знаю… — мальчик чувствовал себя слегка виноватым и, возможно, ощущал где-то здесь подвох. Но помощь ему сейчас точно не помешает, ведь нет ничего такого в том, чтобы воспользоваться человеком? Он поблагодарит его за помощь, а потом заберёт свой рюкзак и поедет дальше. Куда глаза глядят, туда и поедет. Но здесь, в этой машине, было так тепло, да и не плохо вовсе.       Подросток наклонился, пробурчал, что ему не больно, и снял один кроссовок, не развязывая шнурков. Разносились. Сев поудобнее, вытянул ногу и положил ее на колени Сакуноске, смущаясь и слегка краснея. Да уж, он явно не привык, чтобы с ним так обращались.       Заметив, как напряжен Чуя, Ода сделал то, что всегда помогало ему в работе с детьми. Наклонился через кресло с сидевшим в нем Чуей и достал из бардачка пару леденцов без сахара. Здоровая пища, чёрт возьми. Прямиком с рабочего места.       — На, возьми и не нервничай, — он протянул конфетки мальчику, — я осторожно посмотрю, если будет больно — скажешь, ладно?       — А с чего это я должен быть уверен, что они не отравлены, а?              Слишком агрессивная реакция на добрый жест. Господи, его нога буквально лежит на коленях Оды, у которого в руках медицинские принадлежности, он что, блять, думает, тот собрался его сначала вылечить, а потом убить? Странный малый, не иначе.       Но ничего. Он сумеет найти к этому ребёнку подход. Он берёт один из лежащих на ладони леденцов, быстро разворачивает обёртку и кидает в рот, после чего наклоняет голову и смотрит мальчику в глаза, мол, теперь-то убедился? На что тот всё ещё, дырявя его не доверяющим взглядом, берёт с ладони старшего другую конфету и делает то же самое.       Ода выдохнул. Уже неплохо.       — Ну что, Чуя, — он аккуратно закатывает штанину, стараясь избежать контакта с кожей, но мальчик все равно шипит, — прости, прости, больно? Сколько тебе лет?       — Н… Нормально. Семнадцать.       Старше, чем Сакуноске думал… Но капризничает, конечно, не на семнадцать. Его младший брат старше всего на год, хоть и до девятнадцати ему всего пару месяцев.       — Расскажешь, почему мы не можем связаться с твоими родителями?       Чуя словно стал чернее тучи и опустил голову.       — Не твоё дело, ясно? Всё было слишком очевидно.       — Сбежал из дома, так ведь? — он осторожно начал ощупывать место, где уже появлялся нехилый такой синяк, на что подросток вскрикнул и зашипел, — ну, как я и думал, ушиб, правда достаточно сильный, но ничего. Сейчас подлат-…       Мальчик резко дернулся.       — Как ты, блять, узнал?! Говори! — он снова сунул руку в карман косухи и обхватил пальцами нож. Если этот Ода Сакуноске знает его, то всё пропало.       — Тише, не делай себе хуже, — Ода вернул ногу раненного на прежнее место и начал осторожно наматывать эластичный бинт, — просто так с набитым рюкзаком ночью по лесу разъезжаешь? Лучше скажи мне, всё ли так серьёзно?       Казалось, тот не чувствовал никакой угрозы, что Чую, конечно, задевало, но да ладно. Ода вроде не страшный. Помогает здесь ему, да и родителей его, видимо, не знает.       Но Чуя понял, что проиграл. И поэтому просто сдавленно промолчал, смотря на уже замотанную ногу и на Сакуноске, что осматривал её на наличие других повреждений. Ничего так и не обнаружив, он так же осторожно опустил штанину и легонько скинул с себя ногу.       — Приступим тогда к рукам? — он дождался подтверждающего кивка и, осторожно смачивая перекисью ватные диски, приготовил бинты, а затем придвинулся ближе и начал обрабатывать ранки. Когда жгло особенно сильно (крови, всё-таки, было немало) Ода слегка дул на ранки и спрашивал, стало ли ему лучше. Почему к нему так относятся?..       — Готово, — он принялся осматривать ссадины на лице, подмечая странную тонкую чёрную атласную ленту на шее, — скажи, Чуя, тебе есть куда сейчас идти? Отвечай честно. Я не собираюсь делать ничего плохого. Несмотря на то, что голос Сакуноске звучал ровно и строго, но не пугающе, а наоборот, убедительно, он еле сохранял спокойствие. У него и так дела не очень-то хорошо, а тут ещё и какой-то мальчик-заноза свалился на его — видимо, в ближайшем будущем — поседевшую голову. Куда его, извините, девать? Даже если ему есть куда идти, может ли он просто взять и отвезти его к незнакомым людям? Вдруг он обманет и ему всё же некуда?       — Я думаю… Думаю, я могу позвонить своему другу. Мне нужен мой рюкзак.       Ода очень сильно сомневался в том, что это хорошая идея. Но не видя иного выхода, потянулся к заднему сиденью, схватил рюкзак и передал его Чуе. Младший, пробурчав слова благодарности, уложил рюкзак на коленях и принялся расстегивать молнию на переднем кармане, что поддавалась не сразу. Но засунув руку в уже открытый карман, он недолго пошарился в нём и вытащил… Вдребезги разбитый небольшой смартфон устаревшей модели. Блять. Чёрт возьми, блять! Успокойся, Чуя, он включится, и ты сможешь позвонить, сможешь позвонить, сможешь… Телефон не включался. Мальчик уставился на него широко открытыми глазами.       Ода опешил. Неужели?.. Неужели остался только один сомнительный вариант, который подросток точно воспримет с агрессией? Можно было, конечно, как и просил сам Чуя, оставить его на дороге, но нет, нет, нет, нет. Это неправильно. Пусть этот ребёнок ему и чужой, и он видит его впервые, так делать нельзя. Парня явно жизнь потрепала, он с детьми работает уже несколько лет, если не считать учебную практику, и встречал любых: вежливых, застенчивых, ужасно наглых, капризных. Но этот мальчик… Огрызается, потому что боится? Может ли Сакуноске окунуть его в этот страх ещё раз, оставив с травмой посреди ночи на дороге? Куда он вообще рассчитывал идти, если додумался позвонить другу сейчас? Чуя и сам не знал. Думал, перекантуется где-нибудь, пока не стало ужасно холодно и мокро. Голодно. А здесь, в обогреваемом старой печкой салоне, вновь стало тепло, а уходить от тепла больше не хотелось. От одних мыслей он поёжился.       Старший глянул на Чую. Тот сидел, стараясь не показывать своей растерянности, низко опустив голову. Но в ярко-голубых глазках прослеживался страх. Безысходность. Отсутствие запасных вариантов. Только бы не возвращаться в место, которое когда-то он мог назвать домом.       И он принял решение. Любил же помогать, так ведь?       — Я отвезу тебя к себе. Что? Они знакомы от силы минут сорок. Ночь.       Неужели… Неужели правда? Но ехать ли ему в незнакомое место…       — Не переживай, я живу не один и здесь недалеко. У меня есть младший брат, он чуть старше тебя, но такой же подросток. Хочешь, попрошу его встретить нас?       Правда Ода не знал, что скажет мальчику, если тот откажется их встречать и вообще не возьмёт трубку, что было вполне вероятно.       Чуя поднял на него взгляд, но молчал. Напряжение Сакуноске росло с каждой секундой. Откажется? Ему искренне хотелось помочь.       Тишина и пристальный взгляд. Звуки падающих на лобовое стекло ледяных шариков.       — Только… Только его возьмём, ладно? — мальчик указал пальцем в окно, из которого виднелся красный мопед. Во что он, чёрт возьми, влип.

***

      После очень долгого и нудного погружения несчастного мопеда, что парни с трудом запихнули наполовину в багажник и сложили спинки задних кресел (чем как раз и занялся Чуя, потому что он маленький и легко, не вылезая из машины, юркнул назад), чтобы он поместился до конца, эти двое наконец тронулись. Чуя расслабился и развалился в кресле, Ода барабанил пальцами по кожаной обивке руля.       — Ты, наверное, голодный. Я и сам ужасно хочу есть. Заедем в магазин?       Младший оживился. Есть и правда хотелось.       — Угу.       — Ты учишься в школе сейчас, правильно?       — Не совсем… Я отстранён от занятий. По семейным обстоятельствам.       — Хорошо. Разберёмся, что с тобой делать. Только не волнуйся. Стресс и правда плохо влияет на организм, хоть и вас, подростков, это никогда не останавливало, я учился на медицинском факультете и точно могу заявить, что-       — Да понял я уже, что ты тот ещё старик, угомонись.       — Вообще-то, мне всего двадцать восемь!       Чуя усмехнулся.       — Говорю же — старик тот ещё.       Ода устало улыбнулся.       Спустя минут семь, во время которых мальчик ну очень старался не задремать в окружении тепла и держаться начеку, они подъехали к небольшому круглосуточному магазину с синей вывеской. Оказавшись внутри, Чуя боязливо смотрел по сторонам и ходил по пятам за Сакуноске, что набирал в корзину самые обычные продукты, бытовые вещи и что-то ещё, на чём он не заострял внимание. При этом, младший изо всех сил делал вид, мол, я за тобой просто так вообще хожу.       — Эй, я не знаю, что ты обычно ешь, а готовить сейчас мне ну очень не хочется. Позади тебя ряд с разогреваемой едой, возьми себе что-нибудь, хорошо? Не забудь про какой-нибудь напиток, фрукты, если захочешь, сам найдёшь. Вон там, — Ода указал влево, — всякие не очень полезные штуки и сладости, но их много не бери, вредно. Договорились?              Ему действительно можно взять всё, что он захочет? Конечно, маленький вредный дьявол внутри Чуи подталкивал к тому, чтобы сейчас набрать кучу всего — всё равно пригодится потом. Но поступать так он не мог. Этот Ода и так много чего для него сделал. Поэтому он лишь серьёзно, будто ему поручили какую-то важную миссию, кивнул и захромал в ряд с готовыми блюдами.       Миссия казалась ему действительно сложной. Он схватил с полки два онигири, что уже пару раз покупал раньше, по пути к напиткам взял упаковку каких-то острых чипсов по акции и, наконец, дойдя до нужных полок, с трудом достал с верхней полки литровую бутылку обычной газированной воды и поплёлся обратно к Сакуноске. Тот обнаружился практически там же, где и стоял — он разглядывал что-то в телефоне. Видимо, все уже набрал и ожидал только Чую. Вывалив всё в корзинку, мальчик выжидающе посмотрел на него.       Ода был… слегка удивлён. Взял самой дешёвой еды, да и в таких количествах, коими вряд ли можно наесться. В груди разрасталась какая-то непонятная жалость.       — Разве тебе этого хватит? Что ты будешь есть утром?       Мальчик промолчал. Нет, так точно нельзя.       — Так не пойдёт, Чуя. Пошли.       — Да нормально всё, ну правда. Мне этого хва-       — Чуя.       Он звучал совсем как недовольный родитель… проявляющий заботу?       — Почему мне надо тебя слушаться? — подросток насупился и покраснел.       — Потому что в твоём возрасте стоит питаться нормально. Пойдём, я говорю.       Ну хорошо. Так же будет лучше для самого Чуи, всё-таки грех отказываться. Пока он вновь послушно ходил за строгим Одой, тот успел закинуть в корзину бенто, пару злаковых батончиков, йогурт, предварительно узнав у подростка с каким вкусом он любит, хлопья, зачем-то сообщая Чуе, что их обожает его брат.       Когда они подошли к кассе, мальчик уставился взглядом на обычные дешёвые проводные наушники. Музыку он любил, но не помнит, когда последний раз слушал. Его собственные сломались пару недель назад, а денег на такие расходы с собой сейчас не было, да и телефон сломался. Часто какая-нибудь тяжёлая композиция успокаивала его перед сном: дарила чуточку адреналина, когда он был вымотан после тяжёлого или мерзкого дня; отвлекала от противных мыслей и заглушала крики, доносившиеся с первого этажа когда-то и его тоже небольшого дома. Чуя часто ездил на мопеде вечерами, подпевая любимые песни и подставляясь закатному солнцу. От такой езды часто на его носу и щеках выступали веснушки, а кончик носа краснел, что делало его ну, скажем, очаровашкой, а не «плохим парнем», коим ему иногда приходилось становиться.       — Хочешь? — голос Оды послышался прямо над ухом.       — У меня нет телефона.       Ода кинул несчастные наушники в корзинку. Стоили и правда совсем недорого, почему нет? Отпугивать мальчика сейчас было нельзя, но и подкупать его он тоже не собирался. Просто это то, что он уж точно мог себе позволить.       — Я дам тебе свой старый, он неплохой. Всё равно лежит без дела. И это определенно то, что стоило сделать ради лёгкого смущения Чуи.       — Спасибо. И искренней благодарности.

***

      Они доехали до дома в полном спокойствии, лениво болтая о музыке, и так Ода узнал, что Чуя любит рок, а Чуя узнал, что Ода обычно слушает попсу, которую крутят по радио, что заставило его сдерживать смех, а Сакуноске — бурчать и отмазываться.       Осматривая незнакомый двор и держа в правой руке маленький пакет (всё, что было куплено для Чуи, складывалось в отдельный), мальчик, всё так же прихрамывая, шёл по левую руку от Оды. Ему, конечно, ногу сейчас лучше не тревожить, но что было поделать. Подъезд показался Чуе слишком уж серым и мрачным, но его это не пугало, лифт вроде приличный, а вот стоя перед тяжелой железной дверью, он запаниковал.       Случится ли сейчас что-то плохое? Ода ведь говорил, что у него есть младший брат, вдруг он вообще будет против нахождения какого-то левого парня в их квартире? Что бы сделал он, если бы его старшая сестра привела кого-то в дом… Наверное, переждал бы в своей комнате.       Но вот старший уже открывает ключом дверь, ставит пакет на пол, быстро разувается, скидывая с ног лакированные туфли.       Чуя по инерции сжимает в кармане всё тот же складной нож, но внутрь за ним проходит. Тихо и очень осторожно, прячась за крепкой спиной. И когда Ода включает свет, Чуя видит… Здесь вообще кто-то живёт или его наглым образом обманули? Здесь пусто и холоднее, чем в машине. Ремонт, вроде бы, неплохой: тёплые тёмно-серые однотонные обои, тёмно-коричневая мебель в прихожей, милая полочка для ключей, на которой кроме них ничего и не лежит. Обуви на коврике тоже лежит немного — две пары кроссовок, и вот к ним добавились туфли Сакуноске. Пока мальчик разувается, Ода проходит на кухню и начинает разбирать только что притащенные пакеты, крича Чуе, чтоб тот подошёл сюда.       Он внимательнее рассматривает коридор и замечает, что круглая лампа на потолке очень тусклая, а на двух концах самого коридора расположены одинаковые двери. Спальни, по всей видимости. И он также замечает, что в одной из них горит свет.       Позже Чуя идёт к Оде на кухню, что была средней, но стол казался слишком большим для неё, такой же серой, но бордовые шторы ему понравились, в цвет подушкам на мягких обеденных стульях и небольшом бежевом диване. Стульев три, наверное, один для гостей. Чуя усмехнулся — вот и сам гость.       — Тебе стоит помыть руки. У тебя есть сменная одежда с собой, так ведь?       — Угу.       — Ванная вон там, — Ода указал на дверь посреди коридора, — там же можешь и переодеться. Одноразовая зубная щётка в шкафчике наверху.       — У меня своя.       — Ну и отлично. Я оставлю здесь, — он указал на диван, — постельное белье и подушку. Уместишься, думаю.       Диван был небольшим, а Чуя так вообще был маленьким. Конечно уместится, что ещё делать-то.       — Ты куда-то уходишь?       — Я проведаю своего младшего, а потом мы с тобой поужинаем, договорились?       — А он тоже будет?..       — Посмотрим.       Чуя немного растерялся. Ещё один незнакомый человек, под одной крышей с которым ему предстоит провести ночь. Странно, что он даже из комнаты не вышел… Может, Ода уже написал ему и всё рассказал, а он просто ждёт, когда Чуя исчезнет? Это мало должно волновать его, на самом деле. Куда важнее сейчас понять, куда и к кому он может пойти, как и на что будет жить и что ему вообще делать с учёбой и всем-всем-всем. Сейчас жизнь может и правда сжалилась над ним и предоставила хорошую поблажку в виде Оды, взяв с мальчика небольшую расплату в качестве забинтованных кистей рук и больной ноги. Но это и правда ничего страшного, совсем не больно, он потерпит. И холодно, конечно, здесь, но не так, как на улице. Чуя решительно направился в ванную.       Взяв из своей комнаты комплект постельного белья и уложив его на кухонный диван, Ода собирался с мыслями. Сейчас или никогда, да и его брат вроде никогда не был злым ребёнком. Ладно, он заходит.       Высокая фигура, сгорбившаяся за столом, даже не дёрнулась.       — Осаму? Привет, приятель, как ты? Не хочешь поужинать вместе?..       — Кого ты сюда привёл?