Пепел

— Ты не боишься? — Спрашиваю, зная ответ. — Нет. — Лжёт. — Ну, не больше, чем это свойственно живому разумному существу. — Не лжёт. Смеюсь. — Живому — это точно, про разумное я бы поспорил. Эволюция нас переиграла: мы боимся, когда это бессмысленно, мы… — Ну слушай, это мы переиграли эволюцию. Человек изобрёл такие прекрасные вещи, как самоубийство ради спасения чести, пояс смертника и ядерную бомбу. — Кстати, сколько у нас времени? — Минут десять ещё. — Покурим? — Конечно. Мы закуриваем. Мне всегда нравились сигареты с шоколадом, моему собеседнику — с вишней. — Слушай, ты ведь уже умирал? — Нервничает. Не больше, чем свойственно живому разумному существу, но всё же нервничает. — Ну да. — Затягиваюсь, поднимаю голову и выдыхаю дым в утреннее серое небо. — Напомни, как оно там? — Никак. Осознание смерти свойственно лишь живым. Когда ты умираешь, никакого тебя больше нет. Словно и не было никогда. Впрочем, есть предсмертный сон. Ну, знаешь эти истории, когда человека откачали, а он рассказывал, как был в раю, виделся с умершими родственниками… Для атеистов вроде нас после смерти есть всепоглощающая и вечно голодная пустота — самое близкое к смерти, что мы можем представить и ощутить. — Знаешь, сегодня первый раз, когда это меня не пугает. — Ещё бы. Смеюсь. Смеётся. У обоих смех отдаёт истерией. Это нормально. Выбрасываю сигарету, докурив до середины, поджигаю новую. Сегодня можно не экономить. — Вообще, — продолжаю, — чтобы мозг создал и поддерживал предсмертный сон, мозгу нужен как минимум он сам и хоть немного времени. Сомневаюсь, что застреленные в голову успевали хотя бы поздороваться с апостолом Петром. — Или всмотреться в бездну. Смеёмся. — Как думаешь, это произойдёт со всеми? — Указывает взглядом вверх. — Надеюсь, что да, думаю, что нет. Человечество умеет выживать. Поднимаю взгляд к небу. Кажется, мы оба это видим. — Ну, за человечество! — Салютую я сигаретой. — За человечество! Затягиваемся. Выдыхать дым было уже некому.