Сатурн, поедающий своих детей.

Дома тихо. Тишина была настолько угрюмой и молчаливой, что можно было запутаться, утонуть в тревожных чувствах, тихих и случайных звуках, порождённых сознанием. Тихо. Я не боялся тишины – но это была иная тишина. Она будто бы давила, будто осуждала, насупившись и угрюмо молча. Я ненавидел эту тишь за это – бессильная злоба давила на сердце, тянула язык и немного сводила зубы. Я стоял и смотрел в мутное зеркало, пытаясь выцепить из отражения что-то больше, чем очертания и образы интерьера ванной комнаты. Меня распирало изнутри и это – но ладони не хотели подниматься, чтобы протереть гладкую и пыльную поверхность. Мой язык не хотел двигаться, хоть и крик стоял комком в трахее, давя на кадык, словно обхватывая его незримой рукой и сжимая. Я не хотел ничего, и я хотел всего. Мне хотелось разбить зеркало, отбить кулак о раковину, кинуть мыло в стену, разломать ненавистный мне сейчас кусок бетона, выломать дверь и идти громить дальше, превратить дом в один большой прямоугольник, пустой изнутри и снаружи. Там был бы только я, только я и обломки. Маленький, скрюченный, угловатый, злой, ревущий. Остался бы только я и тишина – и мы сразились бы. Это была бы битва рёва и тиши, скалы и моря, раненного зверя и бездушной машины…Но она смотрела на меня. Тишина безмолвно давила на меня, ломала, деформировала мою сущность, давя своим осуждением и презрением. Я бы хотел, чтобы она кричала, злилась, ревела и бушевала, разносила меня по дому, кусками моей души раскрашивая серый дом. Но она заключила меня в худшую тюрьму, яму, где все молчали. Казалось, что на меня смотрело бесчисленное количество взоров. Они не злились, они не ненавидели – они осуждали, они презирали. Я хотел их ненавидеть – но боялся. Боялся, что эти взоры будут осуждать лишь сильнее за любое движение, за каждую мысль. Тишина меня душила и убивала – её хватка была настолько крепка, что даже слёзы не текли. Они застывали на грани века, будто качаясь между кожей и глазным яблоком, делая из меня частью молчания, невольного участника. Мутное зеркало. Дверь. Пол. Раковина. Ванна. Полки. Я. Мы все молчали, мы все были частью этой тишины, этого осуждения, презрения и наказания. Это молчание было больнее всех розг, палок, дубин и ударов, что касались меня и будут касаться, тревожить и калечить – боль была медленной, раздирающей, как когти разумной и жестокой птицы. Она драла мою плоть размеренно, не спеша, еле двигая когтем, пока на меня смотрели эти взоры, рождённые тревожным чувством, пожирая презрением. Молчание и тишина – вот что было властно надо всем. Вот он, бич всего живого, его неизученная, тёмная и страшная часть. Тишина убивала. Тишина убивает. Тишина судит, тишина рождает и убивает. Я сейчас был поглощён ею – меня забросило в самый её тёмный угол, самый страшный и безумный, невольного исследователя этого угрюмого убийцы. Из тишины росла тьма – ведь смолкли бы звёзды, мрак опустился бы на землю. Я двинул ладонью – почти судорожно, шевеля затёкшими суставами. Короткое движение запястьем превратилось в движение ладонью, потом – предплечьем, плечом и туловищем. И вот, я танцую, безмолвно двигая руками вокруг головы, аккуратно, стоя на пальцах, ступая босыми ногами по холодному полу. Взоры смотрели на меня, давили и сжимали, толкая слабым кулаком комок выше. Я танцевал. Я танцевал, касаясь бёдрами раковины и ванны, ощущая их холод, бросая взоры на мутное и пыльное зеркало, очертания в котором молча двигались. Это было моим криком – я кричал угловатыми движениями плеч, таза, рук и коленей. Взоры смотрели на меня всё сильнее, сжимали сердце всё яростнее и выталкивая комок более скорыми и частыми движениями. Они давили больше – я кричал громче. Мой танец ускорялся, становился более резким, угловатым, беспорядочным. Я надрывался в крике, я не мог не держать этого в себе. Мои руки, ноги и тело стали тяжёлыми, как охрипшая глотка – но танец лишь ускорялся. Я стал пунцовым от крика, не имея возможности дышать и остановиться. Мои жилы напряглись, мышцы пульсировали, а мозг будто стал холодным, сырым. От крика становилось больно, я то ускорялся, то замедлялся, но об остановке не было и речи. Меня начинает заносить, я уже не управляю своим криком – море стало в бессилии биться о скалу, изнывая от боли в теле, ревя от усталости. Скала была неприступна. Сильна, тверда и осуждающе молчаливой. Мне не победить эту силу, этого безумного и жестокого бога. Тишина не менялась. Взоры становились всё пронзительнее, больнее. Танец втянул меня в транс – я погрузился в своего врага, стал с ним единым целым. Мы слились в этом безмолвном объятии, проникая друг в друга, то становись друг другом, то превращаясь в безумных и причудливых существ. Я был в тишине – в биче всего, погружаясь в его чистую тьму. Не чёрную, не мрачную – истинную тьму. Я бы в нигде, в бесконечном пространстве беззвёздного космоса, который глубже, больше, чище обычного. Я был в бесконечной бесконечности, пока моё тело подбрасывало в резких движениях из стороны в сторону. Мои пальцы посинели, тело покрылось коркой пота, став решетом красных пятен. Мой отец, мой брат, мой друг, моя боль, моя ненависть, моя злость, мой враг и мой бог – тишина захватила меня, сделав меня своим оракулом, вещающим не волю, и не события, что должны были случиться. Я стал пуст – во мне не было ничего. Всё ушло в синие пальцы ног рук, пунцовую кожу, пот и взметавшиеся волосы. Я стал маленькой тишиной, освещённый лампой на стене, отражающийся в мутном зеркале, касания которой волновали раковину и ванну. Я был пуст. Во мне ничего не было. Всё осыпалось с меня, как одежда. Я был гол и меня ласкали взоры осуждения, презрения. Тревожное чувство распространилось всюду, растворившись в тишине и став частью её, проводником, позволяющим своей пульсацией чувствовать этот космос полного ничего. Мои движения остановились – руки закоченели, ноги посинели и стали чудовищно тяжелы. Я стал статуей, гротескной, высеченной руками раба впечатления. Мне стало не двинуться. Во мне всё пульсировало, горело и умирало – но я этого не чувствовал. Меня не было тут. Я переплетался с тишиной в безмолвной и безумной идиоптации. Меня ломало секундами, минутами, часами, днями, неделями, годами, веками, тысячелетиями – а пустое ничего было всё таким же. Тишина всё также осуждала, презирала, разливаясь во мне, пока я разливался в ней. Мой крик слился с тишиной, стал частью её – дорожки крови из носа, горячие и горящие мышцы стали безмолвным рёвом. Глотку резало, но язык пытался высечь крик, пускай и не грозный, но хоть какой-то, хотя бы писк. Но руки не двигались, обескровленные и закоченевшие в странной позе. Мои глаза не видели ничего – оракул нашёл своё место, предавшись тишине, отдавшись врагу и став с ним одним целым. По моим щекам не текли слёзы – они застряли на краю глазного яблока и века, покачиваясь, разливаясь, будто море в шторм. Я наблюдал за этой бурей. Она волновала дух, отзываясь в том, что осталось от меня любопытством и испугом. Слеза была глубока, она постоянно двигалась, не имея возможность вырваться из плена суши. Море бунтовало, ревело и злилось, заходясь в крике – но скала моего тела была неумолима. И тут слеза смолкла. Она успокоилась, опустилась, ушла под землю, утекла в свою тихую обитель, превращаясь в ручеёк где-то в слезной железе. Она ушла, чтобы иссохнуть и иссохла. Я стоял в странной и гротескной позе, застывшем танце безумного крика. Мой друг, мой враг, моя ненависть, моя злоба, мой отец – тишина стала моим Сатурном, родившим и съевшим меня. Хроноса теперь зовут Тишиной – времени нет. Осталась тишь и молчание. Взоры прикрыли глаза. Я один. Я во чреве Хроноса. Дома тихо.