Богомолы

— Эй, Чайна, ползи сюда! Да не топай, спугнешь! Во, зырь! — Ух!.. Это кто? — Это Хозяйка-сан! Главная самка в нашей штаб-квартире. Характер — зверь, чистая доминатрикс! Жрет все, что движется, а все остальное двигает и тоже жрет. Прям как ты. — Я тебе щас так двину!.. А Пацуан отнесет страшно изуродованный труп на помойку!.. — Да тихо, тихо!.. Затаив дыхание, они лежали на животах, свесившись с настила энгавы, и вглядывались в сумеречную жизнь темных кустов. Тусклый садовый фонарь освещал небольшой пятачок в густой листве, а там шла ожесточенная борьба. Она, кого Сого назвал Хозяйкой, длинноногая, длиннорукая, когтистая, пузатая, с хризолитово-зелеными прозрачными глазами, занимающими две трети ее головы, — охотилась на геккона. В ней было полных двенадцать сантиметров росту, Сого это знал точно: он как-то раз ловил ее и мерил офицерской линейкой, а потом долго обсасывал проколотый до крови палец, посмеиваясь безбашенной наглости этой строптивицы. Геккон был глуповат и явно не сразу понял, чьи глаза сверлят его затылок, а когда испуганно крутанулся на месте, было уже поздно. Хозяйка стремительно бросилась ему на спину, вгрызаясь в позвоночник у основания черепа. Геккон забился в панике, отбросил хвост, попытался опрокинуться на спину и прижать врага, но хищница лишь растопырила ходильные ноги пошире и встала над добычей как страшная помесь Эйфелевой башни с мясорубкой. Геккон еще дергался, пачкая кровоточащим огрызком хвоста ее пульсирующее брюхо. Так в дешевых триллерах несчастная жертва пишет кровью имя убийцы на стене, и последние буквы всегда неразборчивы. — Эй, ну он же живой еще! — огорчилась Кагура. Большие темные глаза геккона были совсем как у Садахару, и не могли не вызвать сострадания. — Живьем ест, ну что за зверство?! — Жизнь насекомых, фигли ты хотела? Женевскую конвенцию не соблюдают, Свод Правил Шинсенгуми не читали. Но красивая же, скажи? — Красивая, — согласилась Кагура. — Здоровенная! А на бои ее можно выставлять? — Не, она ночная. Днем только кемарит в тенечке, пока не пнешь — не полетит. Зато в сумерках ураганит. Этот геккон залетный был, сам дурак. Вперся на чужую территорию, ну и вот, закономерный результат. Глянь, глянь! Хвост пошла доедать. Подчищает улики. За их спинами звуки пьяного кутежа не смолкали вот уж часа четыре. Закуска из скудных казенных харчей подошла к концу, но выпивки было с запасом, и Кагура заскучала. По мере наполнения доблестных бойцов Шинсенгуми дешевым сакэ, они превращались в какой-то единый многоголовый, многорукий и окосевший организм, где было не с кем говорить и некого раскрутить на конфеты. Окита, тоже слегка поддатый, но еще твердо держащийся на ногах, особенно при наличии косяков поблизости, вдруг оказался единственным, кого Кагуре пока не хотелось здесь добить из жалости. Ухрюкавшийся Гин-чан симпатии в ней больше не вызывал. Шинпачи бдительно следил за поползновениями голого Гори-сана в сторону ворот, отделявших его от ночных улиц Эдо и сталкерской вылазки к дому Шимура, и был сильно занят. Так и вышло, что они растянулись на чисто выскобленных досках энгавы, наблюдая за большущей самкой богомола. Августовский вечер опускался на город, окутывал сырой прохладой. Кагура, сама не замечая, притерлась озябшим плечом к плечу Сого. Тут с дерева в кусты спикировал некто, громко трещащий крыльями. Хозяйка вскинулась в боевую стойку, но летучий гость не терял ни секунды. Он веером распустил свои нижние крылья, нежно-зеленые, с черными рисунками, напоминающими павлиньи очи. Он заломил гибкие руки в жесте обожания и мольбы и пошел, пошел по кругу, отбивая ногами залихватскую самбу. — О, моя госпожа, взгляни на меня! — прокомментировал Сого богомолью пантомиму. — Я смотрю на тебя снизу вверх, но это из чистого восхищения. Я распахиваю перед тобой свои одежды, чтобы ты оценила их красоту и богатство. Взгляни, не какой-нибудь голодранец перед тобой! Я спустился к тебе со своих небесных лугов на ветвях большой софоры, влекомый твоим ароматом. Ты пировала, твоя трапеза роскошна, твоя охота блестяща. Так не спеши же откусить мою голову, у меня к тебе есть деликатное дело, нескромная просьба… Богомол всё плясал и кружился, погружая этим танцем свою свирепую избранницу в гипнотический транс. Она сидела неподвижно, лишь вертикальные зрачки пульсировали в стеклянно-зеленых глазах. Кагура не заметила, как и когда на ее плечах появился теплый китель. — Эй, да сейчас у этой парочки будет секс! — воскликнула она. — Ага. С элементами гуро и каннибализма, — пообещал Сого тоном опытного садиста. — Как у пауков, да? — грустно протянула Кагура. — Но она же так много слопала только что! Может, не будет его убивать? — Может, и не будет. — Он ведь так перед ней выплясывал! — Это — чтоб она его с едой не перепутала на подлете. — Не честно! — В размножении вообще ничего честного не предусмотрено. Он ей сейчас засадит кривого, куда попадет, а ей потом двести яиц откладывать и хищников разгонять от кладки. То еще удовольствие! — скептически хмыкнул Сого. — Дети — это счастье! — категорично выдохнула Кагура. И, хоть и следила до этого в суровом сосредоточении, нахмурив брови, за интимной жизнью богомолов, в этот миг обернула к Оките лицо. Они, как вдруг оказалось, находились ужасно близко. Прижавшись плечом к плечу, укрытые его кителем, они почти соприкасались лицами, и тогда на Кагуру пахнуло спиртом от его дыхания. — Эй, не закрывай глаза, — вдруг попросил он странным тоном, не то убийственно-серьезно, не то затеяв какую-то каверзу. И Кагура смотрела. Смотрела, как его губы дрогнули в мимолетной усмешке, а глаза оставались серьезные. А потом их дыхание смешалось, и в торопливом порыве стукнулись зубы, и тогда взгляд Окиты затуманился, а Кагура сама немножко опьянела от вкуса его губ. Богомолы в темной листве справляли свою торопливую свадьбу, надеясь на продолжение жизни.