Он весь ваш!..

Как оказалось, падение Тёмного Лорда всё-таки описывалось. Причём многими. В том книжном, куда Гарольд затащил маму по пути обратно, была выделена целая полка под книги с упоминанием Тёмного Лорда Волдеморта. Называлась она правда «Мальчик-который-выжил», а вовсе не «Тёмный-Лорд-который-погиб», но да не суть важно. Важно, по мнению Гарольда, было другое. А именно то, что ни в одной из купленных ими книг не было ничего ценного касательно событий того Хэллоуина. Это либо была абсолютная макулатура с картинками тёмноволосого очкарика со шрамом на лбу и текстом, воспевающим ему оды, либо всего-навсего краткие упоминания. Последние Гарольду понравились больше, а «Современная история магии» и «Величайшие события волшебного мира в двадцатом веке» даже заняли место на полке в его комнате. В этих книжках пусть и не было почти ничего о Хэллоуинских событиях, — каких-то пару строк не считается, — но было много другого интересного… Мальчик вздохнул, присаживаясь на край кровати. С того момента, как они вернулись домой, он ощущал себя невероятно странно. Помогая отпаивать маму чаем, Гарольд постарался относительно внятно объяснить отцу всю ситуацию, в которую они так неожиданно вляпались, хотя и не был уверен, что у него это получилось. Да и было ли вообще во всём этом потоке идиотизма хоть что-то внятное? Уже после, когда его какао доварился, и Гарольд, перелив его в огромную чашку, ушёл к себе, он внезапно растерялся. Нет, он переоделся, распаковал книги, мельком просмотрев их содержимое и отсеяв самые идиотские издания в одну кучу, а относительно годные к прочтению — в другую… Даже вот две нормальные книжки нашёл среди этого театра абсурда. Но закончив отвлекать самого себя, мальчик нахмурился. Что он должен был сейчас делать? То чувство, что сопровождало его с момента вступления под родную крышу, было ничем иным, как напряжением. Тем напряжением, которое в этот раз не ушло просто от факта того, что он дома. Гарольд выпил всё своё какао, натянул на ноги мягкие носки и забился в дальний угол кровати, обнимая свою любимую подушку. Это было грустно. Он только сейчас начал в полной мере это осознавать то, что этот конкретный случай отличался от всех остальных. Хорошо, конечно, просто рассказать обо всём отцу, надеясь на его всемогущество, как он постоянно это делал раньше, но… Он, Гарольд, подсознательно не был настолько наивен. Даже если очень хотелось. Его отец, сколько бы Гарольд его не любил, оставался маглом, а это значит, что его возможности в магическом мире были довольно-таки ограничены. Всё-таки, как бы мама не пыталась в своей незабываемой манере донести до него, что маги и маглы равны и не стоит кого-то одного возвышать, у Гарольда была своя позиция на этот счёт. Разные по своей сути люди просто не могли быть равны. — Сын?.. — негромкий стук в дверь прервал рассуждения, заставляя Гарольда подорваться с места и идти открывать. — Да, пап? Мистер Мур прошёл в комнату и даже успел расположиться за рабочим столом сына, пока тот задвигал щеколду обратно и оборачивался. — Я думаю, нам стоит поговорить, так? — на это Гарольду оставалось только вздохнуть. Да стоило, конечно. И поговорить, и наметить план действий, и… Не хотелось только. Очень и очень не хотелось. Что хотелось, так это замотать головой и выставить отца из комнаты, но Гарольд только поморщился. Ещё раз вздохнул. Он ненавидел командную работу во всех её проявлениях. Будь то совместное построение дельтаплана на уроке или же перетягивание каната на очередной ярмарке, куда их притащила мама. Неважно, по сути. Гарольд не терпел, когда кто-то пытался изменить ход движения уже в процессе движения, а подобного рода казусы были неминуемы. Он не умел мириться с чужим непониманием. Он не умел делиться своими неоформленными, недоделанными идеями. Пройдя обратно к кровати, мальчик снова забился в угол, обнимая огромную, мягкую подушку и поджимая губы. Чего от него ожидали, серьёзно? Что он учтиво сдерёт с себя метафорическую кожу, оголяя самое сокровенное — идеи? Те, что ещё находились в процессе обмозгования? Реально? Гарольд видел эту ситуацию как отправление ещё недоразвитого эмбриона, всё ещё находящегося в утробе матери, в школу. Действительно, почему бы и нет? Ребёнок есть ребёнок. А дети же должны ходить в школу, верно? Глупость какая, Господи! Вот зачем ему рассказывать свои мысли, — а отец от него сейчас именно этого хотел, Гарольд знал наверняка, — если он их ещё даже сам не осознал до конца? Чтобы тот мог тыкнуть во все недочёты, которые он и сам бы заметил в процессе нормального обмозгования? Или, может, для того, чтобы отец за него продолжил развивать мысль в ту сторону, в которую он, Гарольд, сам собирался повести? Или для того, чтобы просто оценить? Сказать «неплохо, сын»? Если нет, — а мальчик был уверен, что папа на подобные вопросы только головой бы покачал, — то зачем?! Просто зачем? Зачем это дурацкое совместное рассуждение? Гарольд не понимал. Но мистер Мур, — папа, — утверждал, что командная работа и совместные рассуждения очень важны. Говорил, что это может привести к тому, до чего в одиночку никогда додуматься не получилось бы. Мальчик подозревал, что это ложь. Во всяком случае лично ему командная работа ни разу не приносила ничего, кроме уймы потерянного времени, сил и нервов. А также, зачастую, куда как более низкого результата, чем он мог добиться самостоятельно. Сложнее процесс и хуже результат. Вот в каком месте это того стоит, пап? Фраз хуже, чем: «давай подумаем вместе» и «объясни мне свою мысль» просто не было. Гарольду казалось, что даже «я убью тебя» звучит гораздо приятнее. Уж меньше напрягает так точно. — Да, пап. Наверное надо. — мальчик ещё раз вздохнул. — Начнёшь? Волшебный мир — страшное место. Очень. То самое место, которое с первого дня знакомства начинает наглядно демонстрировать, что папа отнюдь не всемогущ, а мама вовсе не неуязвима… То самое место, которое заставляет чувствовать себя невероятно одиноким, несмотря на наличие большой семьи. Гарольд знал, что мама не вернётся к магии. Что бы она не говорила и в чём бы его не убеждала, но она всё же успела слишком сильно полюбить жизнь без волшебства. Ей было чересчур хорошо здесь и сейчас, чтобы возвращаться туда, где почти постоянно было плохо. И Гарольд понимал. Честно. Он вообще был довольно понимающим мальчиком. И даже принимал. Ему и самому хотелось для мамы всего самого лучшего, в конце-то концов! Но всё же ему было чертовски страшно. Ведь дурацкий волшебный мир не только показывал уязвимость отца и матери и диктовал Гарольду самому бросаться на баррикады, но и фактически лишал его всякой семьи на десять месяцев в году. Что бы они с папой сейчас не насочиняли и как бы не расписали его, Гарольда, поведение в потенциально-опасной среде, всё может полететь в тартарары в мгновение ока. Ведь он будет один. Сам по себе.