Про звезды, ненависть и рыжие волосы

10-15. Невский проспект. Кафе "Другая жизнь".

- Милкович! Где тебя носит? Новые вывески должны быть готовы две чертовых недели назад! - грубый мужской голос разрезал спертый воздух в кафельном подвале, чистые белые тарелки дрогнули в звонком вскрике, зеваки-официанты расширили глаза и обернулись в сторону шефа. Тот фыркнул и вслушался с спокойный тон собеседника. - Пупсик, я - художник. У меня нет вдох-но-ве-ни-я. - Телефон искажал низкий тембр, превращая растянутое слово в монолог испорченного робота. Абонент по ту сторону закашлялся, выпуская горьковатый дым дешевого косяка, сидя на задрипанных простынях своего старенького лофта. - Михайло! - Олег называл так своего друга только в страшном гневе, подобно злой матери-одиночке при сыне, связавшимся с плохой компанией, - Наш проект - это не выставка работ студентов-торчей в Мюнхене, а мать его, ресторан. И не один! Боже, я даже выслал тебе ебаный пример, но там, видите ли: "Не та динамика, Олеж, не та динамика! Больше экспрессии, больше!" Чтобы через полчаса ты как штык стоял в холле кафе, со стилусом в зубах и айпадом в заднице. - Поглаживая грубыми пальцами бороду, мужчина вжимался мощной спиной в побеленную совсем недавно стену. - А можно без айпада и не в заднице? - насмешливый, хриплый после травки голос украинца в трубке звучал как никогда расслабленно. Отец в детстве учил его не поддаваться эмоциям. - Микки, мне все равно. Бери все необходимое и пожалуйста, приходи. - Работы оставалось по самое горло и выше, а нервная система хромала еще задолго до открытия своего собственного ресторана. Так что Волков смягчился, зная, что агрессия в случае с его дружком не поможет справиться быстрее.

***

Михайло или как он больше предпочитает - Микки Милкович, парень родом из саутсайда Чикаго. Рос он в неблагополучной, если можно так сказать, семье. Семьей это назвать было сложно: отец парня - Терри больше походил на устрашающего зомби. Прогнившее от многочисленных наркотиков тело, отсутствие правой руки и рассудка. Мужчина не заботился о детях, о половине которых он даже не подозревал. За малейший проступок, поведение или особенность, не угодившее Милковичу старшему, любой член семьи получал шрам. Например у Микки благодаря папаше на левом предплечье красуется выжженная раскаленным ножом надпись - "Пидор". Парень отрицал свою ориентацию много лет и до сих пор не смирился, но всегда будет помнить ту ночь: мост, рыжие волосы и сладкие губы, чей-то громкий крик, горячее железо и кровь. У Мэнди - его младшей сестры, разорванная жизнь и девственная плева. Так как мать - беглую украинку, дети никогда не видели, Терри часто принимал единственную дочь за убитую им же жену и насиловал ночами напролет, пока не уснет в процессе из-за недостатка жизненных сил. А Игги - старший из всех, так же самый несчастный. Он пошел против отца, не стал ему потакать - продавать с ним на пару оружие. И из любимого сыночка он превратился в отрубленную голову, найденную с утра на пороге гостиной семейством Милковичей, вместе с извещением о пожизненном заключении их отца. После этого Микки, будучи лишь шестнадцатилетним, собрав все свои вещи и маленькую сестру, перепорхнул в дом своего друга, на неделю, две, и так на год. У того была большая семья, не смотря на удручающую бедность — дружная. Милкович был потрясающим художником, но раскрыть свой потенциал в саутсайде по уровню невозможности вровень путешествию на луну пешком, по этому Микки ушел из уютного дома семьи парня друга по-английски и на последние сбережения купил квартиру в вест сайде. Спустя какое-то время работы официантом в «Тако-Белл», около полугода, примерно, и трех месяцев бесплатных курсов графического дизайна, парень наконец устроился работать в студию дизайна Чикаго. Тем временем сестра Милковича была увлечена учебой в колледже, в который поступила за деньги, наработанные еще в то время, когда будучи четырнадцатилетней работала в борделе на пару с русскими шлюхами. И девушка была страстно увлечена произведениями Достоевского, за неимением средств на бумажные экземпляры и нежеланием Мэнди читать книги на допотопном компьютере университетской общей комнаты. Единственное, что устраивало ее в художественном колледже Чикаго, так это библиотека. Отдельное от корпуса здание, имеющее треугольную форму и стеклянные стены, напоминали ей Париж, чьи пейзажи она видела в отцовских журналах для взрослых, пока тот трахал кого-то в ее комнате. В очередной раз выискивания новую книгу любимого писателя на пыльных полках читального зала библиотеки, желанный том оказался выше, чем Мэнди предполагала. Она тщетно пыталась достать нужный предмет, глупо подпрыгивая на одной ноге, походив на внезапно проснувшуюся болотную цаплю. Вдруг, кто-то коснулся ее талии холодной рукой, осадив пылкое желание дотянуться до объекта. Томный баритон, с явным, неестественным акцентом коснулся уха девушки, мягко щекоча. Тут же пальцы исчезли с хрупкого тела Мэнди, немедля протянув ей потрепанную, но такую манящую книжечку: Федор Достоевский «Идиот». — Любите русскую литературу? - наконец, Милкович развернулась на своего «спасителя». Это был мужчина лет двадцати трех, чуть старше Микки. Темная, идеально уложенная борода, черные волосы собранные в растрепанный пучок. Больше всего цепляли точеные скулы, их будто выводил долгими ночами сам Микеланджело, боясь допустить малейшую помарку. Мэнди пару раз хлопнула глазами и на удивление для самой себя, спокойно сказала: — Да, знаете… - она все же запнулась, осознав, что хоть и видела парня раньше, все таки не удостоилась знать его имя. — Олег. — Да, знаете, Олег. Интересуюсь. Даже начала потихоньку изучать русский язык, он такой сложный и неприступный. Так же, как и литература. Даже братца непутевого подсадила на изучение, тот оскалился, но согласился. «Для общего развития». Мужчина позволил себе отпустить смешок, обнажив ряд белых зубов. — Позвольте узнать и ваше имя. — Аманда. Но можно просто Мэнди. Ненавижу когда меня называют полным именем. — О, прекрасно. Разрешу себе спросить еще одну вещь, помимо вашего номера. Почему именно эти книги? Мы ведь в Америке, для многих здешних это абсурд читать такое. — Моя любимая книга — «Преступление и наказание». Она в чем то напоминает мне мое детство. Все очень понуро, бедность, алчность и убийства. Девушка улыбнулась, хотя глаза не выдавали такой радости. Достала из кармана небольшой блокнотик, и взяв с читательского столика ручку какого-то ботаника-зеваки, черкнула там номер своего телефона, в последствии вложив смятый листик в ладонь нового знакомого. После этого события неслись быстро и незамедлительно. Учеба Мэнди продвигалась все лучше и лучше. С момента ее мимолетной встречи с Олегом прошел месяц, а они все так же стабильно, по четвергам ходили в библиотеку или к девушке домой, читали классические произведения русской литературы. За стаканом кофе и милыми беседами Волков помогал подруге с языком, а Милкович посвящала его в чертоги своей нелегкой судьбы, стараясь сделать это на неаккуратном, но уверенном русском. В это время Микки посвятил себя искусству. Писал картины, не спал ночами сокрушаясь над испорченными работами, а утром полумертвый тащился в душном автобусе на работу. Денег он получал достаточно, по меркам его скромной семьи даже много. В силу своего упорства и таланта парень часто получал жалование выше коллег. Да и им Милкович нередко помогал, брал их задания на себя, хотя не высыпался и толком не ел. Микки было настолько больно смотреть на их бездарные попытки сделать что-нибудь стоящее и настолько жаль клиентов, которые получат этот «шедевр» в виде пары разноцветных ромбиков сделанных в «Paint 3D» и криво расположенной надписью со шрифтом “Times new roman”, что парень был готов не отдыхать и не употреблять пищу вовсе, лишь бы не лицезреть этот кошмар. В силу своего нелегкого детства Микки очень эмоционален и экспрессивен. Так что и так мизерного количества времени, ему хватало еще и на изучение русского языка по призыву сестры и ее нового, чересчур культурного «передруга недопарня». И можно было заметить, что у Милковича действительно выходило достойнее произносить неподдающиеся никаким иностранцам слова, чем Мэнди. И без всяких Олегов между прочим. В скором времени простые уроки и разговоры, Волкова с девушкой превратились во что-то большее чем: «Уже поздно, проводи меня до дома, Мик будет волноваться». А точнее в «Олеж, останься сегодня на ночь, я слишком соскучусь по тебе за ночь». Микки казалось что этот злополучный ебырь его сестры уже переехал к ним, пока тот и правда не переехал. Спасибо хоть, что за аренду платил. Милкович и сам не заметил, как разобщался с русским студентом по обмену, потом не заметил как они все втроем в домашнем кругу потихоньку начали переходить с английского на русский, а после пропустил и тот факт, что Мэнди окончила четырехгодовое обучение. А затем выпустил из виду стремительное развитие отношений Олега и его сестры, какие-то быстрые разговоры за единственным «семейным» ужином. Сборы, куча бюрократии, долгий полет на лоукосте и, наконец, переезд в знаменитый своим эпатажем и количеством наркоманов Санкт-Петербург — культурную столицу России. Микки не выказал желания жить с семейной парочкой Мэнди и Волкова, по этому снял лофт недалеко от Невского, закупился местной травой, транквилизаторами, красками и прочей утварью для ежедневной рутины, поменял всю мебель и послав недовольную этим хозяйку, выкупил недорогую квартиру находящуюся в подвале места его работы — художественной студии-выставочной. Милкович любил андеграунд и сюрреализм, он жил им, и стал жить в нем.

***

Олег Волков на первый взгляд обычный, довольно начитанный (что можно определить по его словарному запасу, которым он впечатлял каждого ново приобретенного знакомого)., солидный и состоятельный мужчина. Каждая девушка при виде такой личности буквально не могла устоять на ногах: Волков часто вспоминает с улыбкой на лице многочисленные случаи, когда охмуренные его обаянием женщины специально спотыкались, да бы упасть в объятия Олега. Историю его вряд ли можно назвать такой же трагичной как у Милковича, но судьба часто сводит людей с похожими душевными терзаниями. Маленький Олег не удостоился чести видеть своих родителей, разве что бабушку, а она и то в силу своей болезни навещала его в детском доме в лучшем случае раз в полгода. Анастасия Волкова — прекрасная женщина. Бабуля всегда рассказывала мальчику о матери неописуемые сказки, словно та была принцессой которую запер в своих катакомбах злой волшебник. Тем магом она нарекала отца парнишки — Михаила. Когда женщина была беременна сыном и сроки подходили к родам, Волков старший заявил жене что не собирается воспитывать сопляка, кинул Анастасии в лицо пару замазанных бензином купюр общей суммой где-то в тысячу рублей и ключи от подвальной комарик где они жили, захватил рюкзак со своими вещами и больше никогда не появлялся в жизни ни Олега, ни Насти. Мальчик появился спустя неделю после ухода отца, спустя три дня голодовки его матери. Несчастная женщина рожала совсем одна, в ржавой ванне и в обнимку с фотографией мужа. После того как Анастасия услышала плач ребенка и лицезрела его маленькую головку, покрытую черными волосиками, она схватила в одну руку заранее приготовленный телефон, в другую — нож. Дрожащими от страха и безысходности пальцами, женщина набрала "сто три", назвала оператору адрес, откинула телефон в дальний угол и стараясь не смотреть на новорожденного сына, вонзила нож себе в сердце. Сотрудники скорой помощи, что в тот день приехали на вызов незамедлительно, никогда не забудут картину, которая до конца жизни будет крутиться в их головах: длинные волосы еще совсем молодой девы впитали кровь с порозовевшей ночной рубашки, металлическое лезвие так и осталось в груди бездыханного тела, а в заполнившейся красной жидкостью ванной, под длинной юбкой матери лежал младенец с необрезанной пуповиной. Маленький мальчик не кричал, он огромными, темными глазами смотрел в еще будто бы живое лицо Анастасии и скулил, напоминая бездомного щенка. Медики поспешили отделить ребенка от мамы, укутали в чью то пропахнувшую табаком парку и навсегда унесли мальчика из даже не побывшей чем-то родным квартиры. Олега могла бы забрать добрая и единственная оставшаяся его родственница — бабуля Антонина Петровна. Но рак поджелудочной железы и позже завладевшая разумом деменция не дали этого сделать. До пятилетнего возраста бабушка навещала мальчика почти ежедневно, после — время ожидания ее визита сократилось до недель, потом до месяцев, а когда Волкову было одиннадцать его единственная надежда скончалась, оставив ребенка в четырех серых стенах Санкт-Петербургского детского дома "Радуга". Последней радостью Олега до встречи с Милковичами был его лучший друг, чьего имени к двадцати семи годам он уже не помнил. В воспоминаниях затерялись моменты мимолетной радости, когда по выцветшей лужайке носились как угорелые два мальчика: один — с рыжими, почти красными волосами. Волков толком не помнил, но бабуля говорила что мать его носила такие же, огненные локоны длиною в него самого. А второй парень с темными, на тот момент еще кудрявыми завитками. Дети играли в игры, салочки, потихоньку начинали курить и рассказывать о недавно замеченных у воспитательницы журналах для взрослых. А Олег с другом на общих прогулках всегда сидели под огромным, от тяжести густой листвы склонившим свои ветви к земле дубом. Он рассматривал рисунки рыжего парнишки, а тот в свою очередь слушал стихи, написанные Волковым. Последний не помнил имени своей первой любви, но помнил текстуру его волос, в которые он так любил зарываться всеми пятью пальцами, помнил рассказы о том, что парень мечтает стать поваром и смеется воспоминаниям, обрывкам фраз в голове: " Я хочу чтобы мы с тобой открыли ресторан, здесь — в Питере. Я научу тебя готовить, я научу тебя лю-би-ть". Олег любил прокручивать эти слова в голове, но так же сильно их ненавидел. Олег открыл ресторан из-за этих слов, Олег вернулся в Петербург ради этих слов. Но веселые посиделки, как и все более и менее хорошее в истории парня, кончились. Он всю свою жизнь хотел чтобы его забрали из этой насквозь прогнившей и пропахшей сыростью дыры. Образы детского дома пару лет приходили к Волкову даже во взрослом возрасте. Небольшое здание, снаружи симпатично окрашенное в персиковый цвет. Дворик, заросший всякой растительностью. Время от времени поскрипывающие, проржавевшие карусели на детской площадке. Разваленная песочница, в которой похоронены души стольких малышей, тех малышей, что хотели просто детства, такого же как у всех. Железный забор, на острых концах серебряных балок были расположены фанерные фигурки героев СССРовских мультфильмов с облезшими лицами, дешевая краска не выдерживала отвратительной Питерской погоды. Изнутри здание из более-менее приятного превращалась в тюрьму второго режима. Серые стены, местами даже голые, не отштукатуренные. Детские комнаты походили на каморки для заключенных: железные, неимоверно скрипящие кроватные каркасы, пожелтевшие в влаги матрацы. Подушки и теплые одеяла доставались только самым послушным. Каковыми считались по крайней мере не наркотически зависимые, а таких было меньшинство, начиная с тринадцатилетних. Кухню Олег ненавидел вспоминать больше всего, как и столовую. Волков часто рассказывал немного об этих местах, но и пары слов хватало: "Ели мы сидя на табуретках, ели руками все, даже суп. При этом спина — ровно, локти — ровно параллельно спине. Ослушался, можешь не мечтать об отсутствии побоев". Детский дом навсегда останется самым отвратительным и одновременно счастливым периодом существования Олега. Но когда Волкову исполнилось пятнадцать жизнь будто бы оборвалась, разделившись на до и после. Внезапно объявился его дядя по папиной линии, безмерно богатый и статный мужчина. Когда он зашел в место обитания сотней лишенных радости детей, его подружку завернутую в норковую шубу, казалось стошнило прямо на каменном крыльце. После разговора загадочного родственника с худощавой директрисой в ее кабинете, обрывки времени проведенного в России смутно мельтешили среди ярких воспоминаний из западного Чикаго. Единственное что запомнилось Олегу, это прощание с лучшим другом. Хотя сам он держался стойко, в подрагивающих, желто-янтарных глазах его собеседника были заметны прозрачные кристаллики, что так безжалостно скатывались по нежным щекам, оставляя на белой коже красные полосы, затмевая веснушки. Руки рыжего, что так отчаянно сжимали тело Волкова, стараясь оставить его тут, не позволить исчезнуть в неугомонных американских прогулочных улочках. И фраза, Олег помнил фразу, сказанную им в опухшее от слез лицо, не оставляя его владельцу ни малейшего шанса на пощаду: " Ты меня больше не увидишь, ******". Память мужчины до сих пор скрывает от него имя того, о ком он страдает по сей день. Олег уехал с дядей и его пассией в Америку, вместе с ним, пятнадцатилетним уехали его вещи, но детство и его нереализованные мечты остались там, в дождливом Питере. И их бережно хранил он, и хранит у себя по сердцем до сих пор. В Чикаго было не так плохо, как предполагал Волков. Не смотря на внешний вид его новых попечителей, люди у которых он жил оказались довольно таки чуткими и приятными. Брата его отца звали Дмитрий, его девушку Александрина. Мужчина, что приютил его, очень долго сидел с племянником на балконе трехэтажной виллы и извинялся за то, что не смог приехать раньше. Узнал он об Олеге от своей матери, второй бабушки мальчика. Его отец жил у старушки почти все время после того, как ушел от жены. И только в последний ее жизни, на девяносто пятом году, он рассказал ей о сыне. Женщину звали, кажется, Ольга. Она еле-еле двигая суставами, поврежденными прогрессирующим диабетом, позвонила Дмитрию и слезно просила найти затерявшегося внука. Он нашел, нашел спустя два года, но в подробности расследования не вдавался. " Твой батя в тюрьме сидит сейчас, за ограбление. - он цыкал и шумно вдыхал лесной воздух, — бесхребетный придурок". Дядя хлопал Волкова по плечу в знак поддержки. Обиды на отца у парня никогда не было, только непонимание. Но и желание увидеть члена семьи не наблюдалось. Раз бросил его Михаил, значит судьба так решила — всегда размышлял Олег. Но время от времени удары сердца о грудную клетку при мысли о нем все равно приносили оттеночную боль. Что касалось Александрины Джонсон, эта блондинка местами заменяла ему мать, местами сестру, а стала самой настоящей подругой. Она с удовольствием приходила к Волкову перед сном, рассказывала как прошел ее день, расспрашивала как он провел свой. Сплетничала о девочках, даже о мальчиках. Саша, так он стал ее называть спустя год их совместной жизни, была единственной кто знал о его любви к тому мальчишке из детдома. Хотя девушка плохо знала русский, а Олег только начинал учить английский, они бывало понимали друг друга без слов. В тот вечер, когда Дмитрий был погружен в работу, Джонсон налила своему иждивенцу вина, села на бархатный диванчик и произнесла: "Олежка, расскажи мне о своей первой любви, кем она была?". Волков тогда задумался. Думал он долго, оглядывая просторную гостиную. На кремовых стенах развешены шкуры животных, парень не любил их, не любил наносить зверушкам вред. Он даже в детском доме не посещал живой уголок, считал ужасным отдавать несчастных существ на растерзание безжалостным детям. Огромное множество классических картин так же украшали стены — Олег любил искусство, но рисовать не умел, ему поддавалось лишь письмо. Он часто рассказывал Саше свои стихи. Больше всего в доме ему нравился камин, Волков вечерами сидя на софе читал книги или придумывал новые рецепты, грелся о трепещущий огонь, он напоминал ему его. Пару раз проморгавшись, будто сглатывая веками сухость в глазах, Олег ответил Александрине: — Он. — Извини? - она отвлеклась от бокала с Рамоном Бильбао, покручивая жидкость в стекле. — Моей первой любовью был он. Его звали ****** - память все еще утаивала имя, ждала лучшего момента, — Он был первым и последним моим другом, мы познакомились в детском доме. Он был моим соседом по комнате. Я не думаю, что осознавал это ранее, но теперь я понял. Я был влюблен в него и далеко не уверен что чувства прошли. — Ох, солнышко. Вы ведь не поддерживаете связь? — Нет. Я понимал, что это невозможно. Не хотел растягивать нашу разлуку. — Ты сделал правильное решение, Олеж. судьба еще сведет вас, я почему-то в этом уверена. После этого разговора они еще долго сидели и распивали алкоголь, вспоминая смешные истории из прошлого. Олегу Волкову восемнадцать. Он окончил частную школу. На душе скребли, расцарапывали сердце кошки, но он уехал из дома и переехал ближе к месту учебы — Институту Искусств. Парень поступил на факультет кулинарии, так как к художествам у него не было должного влечения. Проучившись два курса, он стал все чаще и чаще посещать библиотеку в поисках русской литературы. Его друг любил Набокова, Олег читал только его книги. В этой библиотеке он встретил Мэнди, в этой библиотеке он ее полюбил и забыл его.

***

Волков решил открыть ресторан внезапно, это оказалось последствием долгой бессонницы. Лежа в просторной кровати, обнимая посапывающую Милкович, Олегу в голову пришла невнятная мысль. Он пытался понять откуда она взялась, будто выискивая определенную папку среди архива в мозгу. Но источник идеи так и не был найден, а желание реализации горело в груди, прожигало огненно-красную дыру в сердце. Время было около трех часов ночи, мужчина ворочался все больше и наконец шум хлопковых простыней разбудил его девушку. Она нехотя повернулась в сторону мужчины и включив одним движением руки надкроватное бра, взглянула в его глаза. Сонным, едва различимым в шуме дождя за окном голосом она обратилась к Олегу: — Солнце, что случилось? - конец предложения утонул в глубоком зевке. Волков задумался, говорить ей или нет, все же дилемма решилась довольно быстро: — Я хочу открыть ресторан, Мэнди. Я правда не знаю откуда взялось это желание, но оно прожигает меня изнутри. — Я помню, ты ведь еще раньше говорил об этом. Это прекрасная идея! Ты не повар, а настоящий гений кулинарии. Я ведь на дизайнера училась, помогу с оформлением. Юля - это была лучшая подруга Милкович в Питере, — с бюрократией и сотрудниками, Микки возьмет на себя вывески и прочую хрень для художников. А денег, я думаю, у нас предостаточно даже для сети неплохих закусочных. - сон будто бы исчез с просиявшего личика девушки, глаза блестели, а ладони сжимали черную футболку и крепкие мужские плечи. Волков улыбался Мэнди, в полумраке теплой комнаты и затянутой тучами луны. Прикрыв глаза он прошептал, что они поговорят утром. Спустя месяц работа шла полным ходом. Игорь — муж Юли, полным ходом не без ее помощи, конечно, занимался арендой помещений для будущих ресторанов. Самый главный зал находился на Невском проспекте, его уже во всю под руководством Мэнди штукатурила бригада строителей, нанятая Микки. Куча американцев, из-за которых, казалось Милкович, стены этого кафе навсегда пропитались запахом дешевой травки, работали на удивление неплохо, даже отлично для двух полных мужиков, одного героинового наркомана и трех алкоголиков. Во главе процессии находился высокий мужчина с кучей татуировок и длинными волосами — Кевин Болл. Юля Пчелкина занималась персоналом и первой, кого она наняла, была Светлана. Русая, до невозможности красивая, но строптивая женщина. Выбрана она была главным администратором за свои заслуги в математике. Они с Юлией долго и упорно допытывали несчастных официантов желая только лучший специалистов в свое заведение. Список работников, найденных на авито, менялся с такой же скоростью как цвет волос Пчелкиной и количество половых партнеров Светы. Вскоре белые стены сменились на красочные рисунки природы авторства Милковича. Помещение заполнили столы и стулья из белого дерева, а Олег и Мэнди кропотливо работали над меню. Микки часто не появлялся на месте работы забываясь в алкоголе, из-за чего работа над рестораном значительно замедлялась. Парень сидел в своей каморке в обнимку с бутылкой виски, подаренной Кевином и рисовал все новые и новые образы различных рыжих парней на пожелтевшем от сырости холсте. Часто он оголял левое предплечье и рассматривал шрам, подаренный отцом в подростковом возрасте. Он поглаживал неровно выведенные буквы, которые так часто подумывал забить татуировками. Но Милкович никак не мог забыть ту ночь. Чикаго. старый дом. Покойный брат. Йен Галлагер. Тот возможно даже и имени его не запомнил, но загнанный папашей брюнет все никак не мог отпустить его голос, губы и смех. Огромные глаза, которые смотрели на него в задымленном сумраке американской ночи, когда из-за густых кустов послышался мужской крик. Затем смутный образ ударов, металлический привкус на раскрошенных зубах, что теперь заменены белоснежным винирами, удаляющийся силуэт и теряющийся в возгласах отца крик: "Прости". И он исчез навсегда, за ним исчез и Микки. Но ведь нельзя страдать всегда? Можно. Но Милкович делал это тихо, затапливая терзания упорной работой, помощью своему другу в реализации мечт. У кого-то они сбываются. Спустя полгода одно из помещений было завершено и открыто, еще спустя полгода — вторые два. Но две вещи все еще оставались под сердцем в селезенках Микки: он и скитания по барам и гей клубам в поисках себя.

***

Стеклянные двери раскрылись, в них показался невысокий мужчина в черной толстовке и синих поношенных джинсах. Навстречу ему вышел человек с строгом костюме и стараясь восклицать как можно тише и без нецензурных выражений, изъяснился: — Сука, Микки, я твой рот...- приметив пару посетителей, уже доставших гаджеты, продолжил, — Так вот. Наконец-то ты принес айпад? Стой, а это еще кто? Олег вглядывался в серую после долговременного ливня улицу, за вошедшим Милковичем виднелась огненная макушка. .