любит, ещё как любит

Ваня уже раз обжёгся сгорел до тла. Ваню уже как-то сломали раздробили. Ваня уже любил так сильно и искренне, всепоглощающе и бесконечно, и, кажется, взаимно, но, как оказалось, кругом обман, и никто Ваню не любил. Любили другого. Ваня, наверное, тогда бы тоже предпочёл забыться в ком-то другом, а не просыпаться каждый день с желанием выкинуть все вещи из квартиры, а лучше переехать в другую, а лучше уехать из города, потому что всё вокруг напоминает о том, что хочется побыстрее забыть. Ване тогда очень ясно дали понять, что любовь вообще не для него. Для него теперь любовь = боль. Он не хочет больше ощущать себя настолько хуёво, что самая простая рутина даётся с трудом. Настолько, что хобби и учёба не даются совсем. Насколько, что света в конце тоннеля нет, он был где-то в глубине, но теперь становится лишь воспоминанием. Повсюду темнота. Ваня теперь никого близко к себе не подпускает, любить себя не позволяет, чтобы, не дай бог, не влюбиться в ответ. С такой жизненной позицией всё возвращается на круги своя. Тепла временами хочется, но воспоминания о возможном исходе этого тепла такие желания моментально подавляют. Серёжа по натуре меланхолик. Грустит часто, по поводу и без. Он от этого вообще не в восторге, но зато с данного рода рутиной на ура справляется. Серёжа целый день гулять может, смеяться и чувствовать себя по-настоящему счастливым, а вечером дома всё равно тильт словит, поэтому всегда гуляет до победного. Дома одиноко и тоскливо. Дома такое настроение, что силы есть только на то, чтобы в домашней прокуренной, но приятной и мягкой такой, толстовке на балконе сидеть в кресле подвесном, которое он сразу купил, как один стал жить, потому что хотел его с тех пор, как в классе 9 у кого-то на хате увидел, и песни «щитов» самому себе на гитарке играть.

Обними, пожалуйста, не дай в себя уйти.

Серёжа, зато, всех и вся любит безвозвратно, на себя ничего не оставляя. Кто-то ценит в нём это, кому-то странным кажется. Кто-то принимает, кто-то внимания не обращает, но Серёже всё равно абсолютно, это будто потребность его – любовь окружающим дарить. Когда они с Ваней знакомятся, Серёжа как-то по-особенному его любить начинает. Хочется дарить всю любовь лишь ему, потому что Ваня потрясающий. Серёжа считает, что Ванечка создан для того, что его любили. Ванечка только совсем так не считает. Все эти шутки, комплименты неуместные, цветы, которые Серёжа приносил на каждую встречу, всегда разные, пытаясь понять, какие Ване нравятся. Ваня выкидывал все, как только они расходились. Так его любить точно не нужно. Сам по себе Серёжа без приколов этих своих Ване кажется классным. Его отталкивать не хочется. Стримы с ним какие-то по-особенному комфортные и непосредственные, да и как друг он хорош. Видеться с ним лично со временем Ване тоже начинает нравиться. Так нравиться, что уже можно задуматься над тем, чтобы свой магазин с цветами открыть, потому что их выкидывать уже как-то подзаебало, да и, кажется, не хочется, но где-то подсознательно русый понимает: оставить букет - значит принять любовь, а он не понаслышке знает, чем это чревато. Серёже нравится звать Ваню к себе. С Ваней дома не одиноко. С Ваней дома приятно находится. Дома у Серёжи бардак, с чем старший никак свыкнуться не может, но не Серёжа виноват, что у того в квартире так чисто, будто кроме мебели ничего нет. Он привык, он дома не бывает, а когда бывает, то в кресле на балконе и на кровати. Ваню задабривает пеппер, который всегда ждёт его в холодильнике. — Ты ценник на него видел?! – в очередной раз возмущается Серёжа, хотя покупать Ване пеппер всё ещё остаётся его инициативой. — Кудрявый, ты мне на каждую нашу встречу букеты приносишь, а сейчас на банку газировки выёбываешься? — Покупаю, потому что люблю, - хлопая глазками, отвечает Серёжа. — По-моему, любовь не в газировке и цветах. И Серёжу задевает до глубины души, задевает, что Ваня в его любовь не верит. Он привык, что не взаимно, привык, что не принимают, но Ваня, кажется, совсем обнаглел. — Да, Вань, потому что любовь в моём желании сделать тебе приятно, но ты, по-моему, в любви нихуя не понимаешь, - заявляет Серёжа, и в этой фразе не чувствуется сарказма или шутки, Серёжа настолько серьёзен, что Ваня теряется. Пешков уходит курить на балкон, оставляя Ваню подумать над своим поведением. — Серый, ты чего за концерт устроил? - вроде бы в своей привычно манере, но всё же виновато спрашивает Ваня. - Вон на гитаре мне поиграй, может любовь для меня в музыке. Пешков многозначительно вскидывает брови. — Ну подожди, сейчас для меня любовь явно не выкидывать пол сигареты, и бежать тебе серенады петь. Серёжа, на самом деле, выкинул бы, потому что он готовился, он ждал этого момента, но сейчас от одной мысли о том, что надо петь Ване, руки предательски дрожат, а все варианты, которые он хотел исполнить, забываются. В итоге он с трепетом исполняет «В синем», любимых Ваниных, космонавтов, сидя на подоконнике, с которого вот-вот норовит соскользнуть. И вроде это ванильно слишком, вроде Ваня такое не любит, но почему-то любовь, от которой не отвратно, ощущается в том, что Серёжа явно это учил для него, потому что сам только на всю улицу орёт «ты пахнешь мятой» и смехом заливается, в кудряшках, которые на лицо спадают, в пальцах, так легко перебирающих струны и зажимающих аккорды, в строчке «любила, ещё как любила», которая сердце чуть подтапливает. — А может и в музыке, - заключает тогда Ваня, восторженно хлопая. И совсем по-другому всё становится: приколы Серёжины нравиться начинают и уже не отталкивают. Ваня изо всех сил старается подавлять в себе желание ответить тем же, но это даётся сложнее, чем обычно, и даже воспоминания о тех страданиях, что он когда-то испытывал, уже не такой весомый аргумент. Ваня подавляет желание говорить о том, какой Серёжа красивый по десять раз на дню, приезжать к кудрявому каждый раз, когда у того тильт, и сидеть с ним вместе на балконе, только, чтобы не одиноко ему было, чтобы он понимал, что Ваня всегда рядом быть готов смотреть только на него, когда они в дискорде с кем-то сидят. Серёжа через какое-то время котёнка заводит и показывает его Ване довольный со всех ракурсов в кружочке в телеграмме. Ване хочется написать какой он милый, хорошенький и прелестный. И он напишет, только вот всё это, на самом деле, адресовано хозяину, а не животному. На одном из стримов русому прилетит сообщение от Серёжи, что мол «вау, ты оставил себе букетик». Ваня быстро улыбнётся, смотря в диалог, и ответит, что Серёжа, наконец, угадал его любимые, хотя у Вани дома уже настоящая оранжерея, он давно выкидывать цветы перестал. Ваня держится хорошо, до тех пор, пока Серёжа не улетает. Старший наподавлялся настолько, что каждый божий день их разлуки хочет настрочить кудрявому сообщение о том, как же сильно тот ему нравится. Не может больше. По возвращении Серёжа обязательно узнает. Ваня будет сидеть на нём и шептать всё то, о чём так долго хотел сказать, опаляя ухо горячим дыханием. В комнате полумрак, и, если алые щёки старшего почти незаметны, бешеное желание и возбуждение, от ощущения которого срывает крышу, кажется, обоим, можно почувствовать даже в темноте. Ваня целует мокро, практически сразу проникая языком в рот Серёжи. Нежно и не пошло не получается, руки сразу же лезут под чужую футболку, чувств слишком, они льются через край, оставляя влажное пятнышко на штанах в районе паха. Серёжа знал, что после отдыха под солнышком в Москве первое время будет хорошо, но не догадывался, что настолько. Он, не разрывая поцелуй, ведёт рукой по внутренней стороне бедра и чуть надавливает на Ванин член, русый не сдерживает стона. Младший стаскивает с него футболку, опрокидывая на кровать, водит языком по впалому животу, параллельно играясь с затвердевшим соском пальцами. Ване кажется, что температура его тела давно превысила привычные 36,6 и уже близка перевалить за недопустимые 41. Ваня не хочет лежать бревном, но в его силах лишь перебирать чужие кудряшки, иногда поскуливая. Кудрявый стаскивает штаны вместе с боксёрами, целует открывшиеся тазобедренные косточки и, наконец, касается стоящего колом члена. Он делает пару движений рукой, облизывает головку, а затем ведёт языком от паха до подбородка, немного задерживаясь на ключицах, прикусывая на них кожу, уж больно она девственна и не тронута. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя? – спрашивает Серёжа, глядя в мутные глаза напротив. Вопрос кажется риторическим, но Серёже важно, чтобы заветное для него «да» было озвучено. Важно знать, что он не зашёл слишком далеко. Важно знать, что Ваня тоже хочет, что Ваня готов. А Ваня мечтает. Пешков роется в прикроватной тумбочке, выуживая пачку презервативов и смазку. Старший напрягается от мысли, что относительно недавно тут мог быть кто-то другой. Кто-то другой мог лежать под Серёжей, одариваемый таким же влюблённым взглядом. Начавшаяся эйфория понемногу отступает, а температура падает. По телу проходит неприятная. — Тут никого до тебя не было, и в Дубае тоже, всё исключительно для тебя, Ванюш, - заверяет Серёжа, будто чувствует чужое волнение. В подтверждение его словам слышится шелест плёнки. Ваня расслабляется, притягивает к себе младшего и целует, переводя дух. Поволноваться ещё есть о чём, хотя с Серёжей не сильно страшно. От него он чувствует нежность и любовь, а не животную похоть. Серёжа смазку на пальцах разогревает и один ко входу приставляет, обводя колечко мышц, и проникает внутрь на одну фалангу. Ваня шумно выдыхает и в плечи кудрявого вцепляется. Серёжа оставляет поцелуи везде, где только можно, отвлекая от неприятных ощущений, вводя до конца первый палец и добавляя второй. Он начинает аккуратно двигаться, на что Ваня еле слышно стонет. Когда Серёжа первый раз простату задевает, Ваню будто током пробивает, он выгибается, впиваясь ногтями в плечи, кажется, до крови. Младший темп набирает, Ваня сам насаживается по самое основание, ему уже трёх пальцев мало. — Пожалуйста, Серёж, я хочу твой член в себе, - как в бреду просит старший, и пусть только Пешков ему об этом посмеет напомнить. Тот лишь ухмыляется, а у самого то в штанах уже до боли тесно, он быстро освобождает член, с которого уже чуть ли не капает, и подносит упаковку с презервативом к Ваниному рту. — Открой. Русый хватается зубами за уголок фольги и тянет в сторону. — Хороший ты, Ванечка, не зря говорят, что ведомый. — Глаголы въебать и выебать похожи очень, но ощущаются по-разному, ты в голове это держи. Пешков лыбится, раскатывая презерватив по члену и распределяя смазку. — А ты сильно не выёбывайся, - говорит, входя головкой, - не в том ты положении для такого. Серёжа входит наполовину под потрясающие стоны снизу, которые думает как-нибудь записать на диктофон, и начинает аккуратно двигаться. — Сделай так, как пальцами делал, - почти вымаливает старший, подмахивая бёдрами. Пешков делает толчки глубже и грубее, но до простаты не достаёт. — Ну, пожалуйста, я же не фарфоровый. И Серёже крышу срывает. Он знает, он прекрасно знает, но услышать это от Бессмертных, который его нахуй прямым текстом посылал с простыми объятиями, дорогого стоит. Он вбивается в податливое тело, тянется к лицу любимого Ванечки и целует, скорее просто мажет по губам, из которых выбивает стон за стоном. Старший сильно выгибается, касаясь живота Серёжи. Его руки везде: царапают спину, тянут кудряшки, сжимают простыню. Ему хорошо, ему слишком хорошо, он не соображает вообще. Стонет чужое имя через раз, захлёбываясь собственными стонами. — Я скоро, - всё что получается сказать и в следующие несколько секунд излиться себе на живот. Серёжа кончает следом, кидая резинку куда-то вглубь комнаты, и пусть Ваня потом повозмущается про бардак. Из последних сил он наклоняется к Ване, слизывая сперму с живота. Дыхание всё ещё сбито, но взгляд чуть проясняется, и от представшей картины хочется кончить ещё пару раз. Когда они потом сидят на балконе, Ваня понимает, что, оказывается, любит так сильно, как в жизни бы себе не позволил, но смотря на Серёжу, курящего вишнёвый чапман, который тот находит очень даже вкусным, нет чувства страха или чувства вины. Смотря на Серёжу, который обнимает его одной рукой за талию, прижимая к себе, Ваня уверен, что можно не бояться и раствориться в любви. Любовь для него, как оказывается, равна Серёже.

У меня есть два пути: Либо снова уничтожить всё и к началу прийти, Либо снова научиться верить в солнечные дни