Greensleeves

На зеленых лугах Ирландии, в стороне от проезжей части, целовались, сплетались в объятиях, утопали в густой траве. Семь лет, думалось Габриэлю, семь лет жили, любили, чтобы в итоге прийти – к чему? Мне моя хоть следы на сердце оставила, я себя, посмотри, во что твоей меркой вылепил, ну а сам-то ты, сам-то… А твоя любовь, что твое ПСС, Сережа, из печати выходит стотысячным тиражом. – Габриэль, – чей-то голос так близко над ухом, – ну хоть раз поцелуй меня сам? На губах его пыль дорожная, солнце спряталось в уголках рта. Сладость – если была – горчит. – Не считается. Его смех – золотистое яблоко, грешность нежная. Он, далекий, почти неродной. В русой челке задремал ветер. Его пальцы – мозолистые и чужие, но они почему-то помнят, как толкнуться туда, в поцелуй, как погладить внутри, растревожить сладко… Габриэль отпускает его запястье, лишь когда под рубашкой твердеют соски. А Максим – тот вечно пенял Габриэлю на холодность. – Теперь засчитаешь. Губы горели. – Лучше всех, – подтвердил Сережа и провел мокрым росчерком по щеке. Хмель на кончиках его пальцев, мед на кончике языка. По улыбке его, шальной, беззаботной улыбке далекого человека, особенно видно – врет. А Максим с Габриэлем был ну даже хотя бы честным. Ветер теплой ладонью ровняет травы. Вереск и клевер совсем не похожи на плеть и савьюр Вилони. Не марай меня больше ничем, Сережа, разве этой зеленой травой.