Павшим воинам Троста

Марко тогда так и не похоронили толком — слишком много в Тросте было жертв. Даже среди войск. Но теперь на окраине города, разросшегося из прежних границ, было поле, а на поле стоял высокий обелиск. Они поставили его через несколько месяцев после возвращения на остров, вместе с другими памятниками основным сражениям. «Павшим воинам Троста», — было написано на нем. Когда Жан хотел поговорить с Марко, он приходил сюда. У памятника всегда было много цветов, поэтому он не стеснялся приносить цветы. Чаще всего он приходил с простым полевым букетом, ничего бросающегося в глаза, спокойная, мягкая красота. Жану казалось, что Марко эти цветы подходят. Обычно он садился спиной к памятнику — так, чтобы видеть, не подходит ли кто-то со стороны. Он отчаянно стеснялся, что хоть один человек, пусть даже самый близкий товарищ, Конни или Армин, услышит, что он говорит Марко. Он не говорил чего-то слишком личного, или, упаси стены, романтического… Просто только с Марко он хотел делиться этими мыслями. Кроме букета, в этот раз он положил тонкий томик. — Привет, — начал он, голос прозвучал неожиданно хрипло. — Смешно получилось: у меня вышла книга. Первая книга в новой типографии Парадиза. Это ничего не значит, конечно, я знаю, что не я первый сейчас что-то пишу, просто там графические истории, и это заняло меньше времени, чем что-то фундаментальное… Но вот, книга. Про тебя, кстати. Он перевёл дыхание, глядя в небо. Удивительно безоблачное, ярко-голубое. Счастливое небо, странно даже, что всего несколько лет назад его вспороли дирижабли. Несколько лет назад… Жану недавно исполнилось двадцать четыре. Марко всё ещё было шестнадцать. Пропасть между ними росла с каждым годом. Что дальше? У Жана появится семья? Дети… Он покачал головой и продолжил говорить, чтобы не думать. — Я сейчас веду занятия у кадетов. Глупо, казалось бы, — войны нет, и вряд ли кто-то сейчас сунется в сторону Парадиза. Да и работать вместе с йегеристами непросто. Но всё-таки… да, войны нет, но даже дети знают, что такое война. Мы никогда больше такого не повторим. Наверное, тебе понравилось бы, что я теперь преподаватель. Впрочем… Помнишь, ты как-то сказал, что из меня лучший командир, чем вышел бы из тебя? Вот учитель из тебя вышел бы первостатейный. Ты очень уж хорошо знаешь, как раскрывать людей. Жан осёкся, споткнулся о настоящее время. — Ты очень уж хорошо знал, — поправился он. — Твои в порядке. Леон женился в прошлом году, его жена Ида ждёт ребенка. Ты её знал, наверное? Леон же всего на пару лет тебя старше? Старики тоже хорошо. Они не забыли тебя, просто… Жизнь продолжается. Жизнь продолжалась. Какое же всё-таки небо. Иногда Жан думал — а вдруг Марко бы изменился? Вдруг сейчас, во взрослой жизни, они не стали бы общаться. Мало ли что могло случиться, и зря он представляет в своей голове безоблачную жизнь с Марко. Ведь все меняются. Эти мысли казались рациональными и даже немного приглушали его боль, но самое дурацкое было в том, что Жан знал, знал точно, что эти мысли были ошибочны. Он знал Марко. Марко был смелым, весёлым и дружелюбным юношей, самым лучшим товарищем из всех, с кем Жан общался. И он бы вырос ровно в такого же весёлого и смелого мужчину, и точно так же оставался бы Жану лучшим другом. Жан даже близко не мог представить другого исхода. От кольца, ещё не заросшего после разрушения стены, кто-то шёл в направлении обелиска. Жан отодвинулся от цветов и книги, принял независимый вид. Уходить пока что не хотелось. Кажется, что идущий человек сам заметил Жана — по крайней мере, он замедлил шаг. Не хочет видеть кого-то рядом с обелиском? Не хочет видеть именно его, осознал Жан. К памятнику шёл Райнер, гостивший в Парадизе последние дни. Он замер метрах в тридцати. — Подходи, я не кусаюсь! — крикнул Жан. Не очень правдоподобно вышло. Особенно учитывая… Их прошлые обсуждения инцидента с Марко. Райнер подошёл, сел на траву метрах в трёх от Жана. Всё равно слишком близко, если бы Жан сейчас хотел убить Райнера, три метра его бы не остановили. Но он не хотел. — Извини, — покачал Райнер головой. — Не думал, что ты здесь сегодня будешь. — Часто бываешь здесь? — Жан хотел прозвучать дружелюбно. Прозвучал скорее надменно, как будто у Райнера не было права почтить память солдат. Жан не знал, честно говоря, готов ли он предоставить Райнеру такое право. — Часто, — словно с вызовом ответил Райнер. — Прихожу, обычно просто, ну. Извиняюсь. Херово вышло. Жан молчал. Ну да. Херово. Бронированный ты мудак. Он хорошо общался с Райнером — в любой другой обстановке хорошо. Но у этого обелиска… Он словно снова чувствовал прах Марко в своей ладони. — Марко тебя простил, я думаю, — сказал Жан, потому что было бы честным это сказать. Он вот не знал, простил ли он уже сам Райнера. Но Марко простил бы. Такое уж у него было доброе сердце. — Спасибо. Совсем херово вышло, но… тогда меня просто совсем переклинило. Нужно было вернуться домой, там мама, семья… Если бы я стал предателем, их бы всех столкнули сюда со стены. — Мудацкие у вас были законы, — сказал Жан. И правда ведь мудацкие. Все детство и юность он жил в страхе титанов, чтобы потом узнать, что это люди? Несчастные осуждённые люди с перегоревшими мыслительными функциями? Его тошнило каждый раз, когда он думал об этом. Никакая пытка в Парадизе, никакие тюремные сроки не могли сравниться с тем, на что были способны в Марлии. Иногда он понимал, почему Эрен так поступил. — Я иногда думаю очень поганую мысль. Мне же нравился Марко, вот просто по-человечески — отличный был пацан. И я думаю — ну почему именно он? Хоть кто другой на его месте, я бы так не жалел. Даже Армин, даже кто-то из девушек. Ну, кроме Хистории, конечно. Даже ты, без обид. Я тогда занимаюсь всей этой хернёй, руки трясутся и думаю: ну почему именно Марко принесло. — Понимаю, — кивнул Жан. — Понимаешь? — Райнер недоверчиво посмотрел на него. — С другой стороны только. Я… когда… Нашел его в Тросте, в общем. Первая мысль была: кто угодно больше заслуживает смерти, вот реально. Я уж точно, тут без вопросов. Но кто угодно. Потом ещё думал, после подвала этого чёртова, — наверное, хорошо, что Марко всего этого не видит. Очень жалко, что он умер. Но вот это все пережить… Я бы может и не хотел знать, что я людей убиваю. — Если они в виде титана, это уже скорее спасение для них, — сказал Райнер. По его голосу ясно было, что он как-то осмелел, видимо, поверил, что убивать его Жан не собирается. Жан промолчал. — Я читал твою книгу, ну, про Марко, — сказал Райнер неожиданно. — Ты молодец, что её написал. Я отправил и своим знакомым из Марлии тоже, кто жив. «Больно нужно мне твоё одобрение», — подумал было Жан, но потом подумал: «Хорошо, что так». И сказал: — Спасибо, Райнер. — Плохо вышло, — опять сказал тот. — Плохо, — опять согласился Жан. — Армин тоже хочет написать, но боится. — Армин? Боится? — изумился Жан. — Он единственный вообще в городе умеет писать. Он и мой текст вычитывал. Он тебе сам сказал? — Да, — кивнул Райнер. — Просто это книга… про воспоминания Бертольда. Он многое уберет. Наверное, выпустит без имён. Но все и так всё знают. Книга про то, как один мальчик съел другого, и едва ли не стал им. Жан покачал головой, прикидывая, насколько это рискованная тема. Армин говорил, что теперь воспоминания Бертольда в его голове кажутся приглушёнными — может, из-за того, что сила титанов исчезла и прошлое понемногу вымывалось из него. С Анни они всё ещё были вместе, но Жану казалось, что там не всё ладно. Он поморщился: впрочем, как всегда, когда он думал о Армине и Анни. — А ты сам? Не хотел написать про Бертольда? — спросил Жан. — Все пишут книги… Я не умею, да и не хочу, — Райнер лег на траву, поднял глаза на небо. — Но я скучаю по нему. Последние слова у Райнера вырвались так, будто он сказал их впервые. И Жан увидел, что Райнер… плачет? Может, он действительно сказал их впервые. Жан не стал спрашивать Райнера про слёзы, а тот не стал ничего объяснять. Они сидели у обелиска ещё с час, а потом пошли к городу. На обелиск никто из них не оборачивался, и друг на друга по дороге они не смотрели.