Зеркало для бога

«Однажды, не завтра и не вчера, по улице одного большого города, шел известный сказочник, плут и проныра…» - Нет. Плохо, плохо, - подумал молодой человек, писавший этот рассказ. – Так годилось бы для кого угодно, но не для него – добавь старое пальто и кепи – и по улице пойдет Дьявол, убери «плута» - и это будет Андерсен, но он… Он должен прогуливаться по-другому. Но, черт побери, как? Тощие пальцы бесполезно завертели карандаш. Как вы уже поняли, молодой человек пишет рассказ о Нем. Надо заметить, он испытывает некоторые трудности. Дело было в том, что, чтобы написать историю о Боге, его надо сначала найти. Встать на цыпочки и взглянуть за сцену балагана, на то, что совершается внутри. А любые поиски Бога неизбежно заканчивались поисками себя, потому что понять жизнь человек мог лишь смотря в зеркало. В зеркале кривились роли, бесчисленные слова, подобранные у других зеркальных людей, и каждое утро, вставая с постели, человек надевал на себя чье-нибудь состояние и превращал чужие мелочи в свои. Он говорил слова друзей и прохожих, видел красоту в чужом и представал перед разными человечками-зеркалами ответственным, взрослым, добрым, жёстким, креативным, знающим свои границы, дружелюбным, психически здоровым, слабым, сильным, слушающим - и где-то на пересечении всех этих ролей он иногда был собой. А душа сидела где-нибудь в глубине и терялась, как старая одежда под ворохом нового тряпья в шкафу. Поэтому, приступая к нашей истории, мы начинаем с самого привычного нам – с человека. Итак… Острый молодой человек, сидевший за столом, был разочарован. Перед ним лежали исчерканные листы с неодушевленными словами. В них было все, только не вдохновение. Так зачем-то получается - душа в истории приходит тогда, когда рассказчик сам становится героем. Отпустить вожжи, войти в свой собственный балаган и позволить играть собой так же, как другими персонажами – это страшновато. Ведь тогда призрачная власть в твоих руках исчезает, и все – больше ты не автор и не демиург, ты не знаешь, будут герои счастливы или нет, что скрывается под кроватью, и даже сколько слов будет в нашей истории. Остается только правда. Правду надо решиться сказать и пережить. Примерить на себя все роли и самому вжиться в сказку. Отдать авторство и власть кому-то… другому? Ой-ей. После такого каждый раз немного меняешься. А меняться человеку - страшно. Но так весело… Острый молодой человек снял очки и протер их рукавом. В линзах вспыхнуло июньское солнце, запустив в комнату стайку солнечных зайчиков. Человек задумчиво повертел очки – и зайцы запрыгали тут и там, устраивая пятнистую радужную дискотеку. Линзы крутились, как карусель, отражая каждому предмету в комнате всякие всячины, чудом умещавшиеся в тонюсенькой оптической части большой невидимой волны. Чайник видел солнечные стены кухни, человек видел в лучах на потолке – таких же маленьких пляшущих человечков. Зайцы видели что-то свое.

***

Поглощенный этой маленькой красотой, он не знал, что в это время на улице затаилось нечто. Оно сидело на ветке старой ивы и внимательно смотрело на мир вокруг. Ах, простите – она. Мир ее не замечал. Это было к лучшему. Она изрядно проголодалась. Мимо сновали кошки и машины, прохожие со своими внутренними мирками, на берегу, у самых корней дерева, копошились жучки. Крошечные разноцветные спины блестели на солнце. Как монетки, проблескивающие свозь ил в пруду. Она застыла в этом шумном аттракционе, не шевеля стальными зубами и крыльями. Неподвижный механический ангел в ожидании добычи. Балансировала на пружинных лапах и вглядывалась в беспечный мир своими острыми многочисленными глазами. И мир полностью умещался в нее – небо, берег и город вокруг, и еще множество мелочей, которых не уловить человеку. Надо отдать ей должное - она умела притворяться живой шелестящий листвой и появлялась нежданно, как блестящие глаза в углу тёмной комнаты. Как кошмар, остающийся на твоей кровати в первые секунды пробуждения и тихонько смеющийся - этот сон не заканчивается. Еще немного. Вот так. Ближе, ближе, не бойся, - просчитывала она ходы в мелочной и бесконечной игре, обрекая игрока на красный game over в самый неожиданный и нелепый момент. Чуть подойди – и она превратится в стальной вихрь, бесконечный, доводящий до тошноты. Как злая, озверевшая карусель, которая не остановится, сколько не кричи. Крошечная шестерёнка внутри бешеной карусели. Осколок. Режущий глаза блеск металлических пальцев. Она ждала пока её игрок приблизится ещё на шаг. Он, бедное создание, не замечал её и спокойно ворочался в траве, и когда над ним на мгновение мелькнули стальные крылья - не успел и шелохнуться. А колыбельная уже спета - и пора баиньки. Когда жизнь была съедена и в траве остались пустые скорлупки, стрекоза взмахнула крылышками и исчезла.

***

А вечером, больше чем за тысячу лет до этого дня, среди других запахов и деревьев, на берегу стояла невеста. Ее звали Лара. Ей было легко. Много дней подряд она оплакивала свою потерянную детскую свободу – не потому, что не хотела замуж, а чтобы начать новую свою жизнь без прежних горестей и обуз. Как начинали и будут начинать до и после нее. Жениха своего она знала с детства, и он был ей мил. Свадебная повозка, увитая цветами и лентами, увезла ее прочь от родного дома и долго кружила по окрестным полям, словно запутывая дорогу назад. Наконец, она остановилась на опушке и вытолкнула Лару в новую жизнь. Теперь девчушка стояла на самом краю, у камышей, и ждала, когда явится ее жених. Начала игры. Вокруг царил перезвон, суета и веселье, и весь вечерний воздух был подернут густым ощущением праздника. Тай-тай-налетай – кружились хороводы и плясали мохнатые костюмы зверей, темное водяное зеркало пахло тиной, и деревья склоняли к нему свои ветки – это духи и русалки любовались собой, прихорашивались перед гуляньем. В зеленых, с детства знакомых лесных глубинах маячили глаза и тени, камыш чудился лешим, а багульник тревожно шелестел, подхватывая всеобщую песню. Пели и гуляли все - люди и нелюди, и пришедшие в гости души, духи, звери, все выплыли, вылезли, выползли – и всем был накрыт свой стол в эту разгульную ночь. Кончилась одна песня, и тут же затянулась другая – Лара запела, и все подхватили, не сговариваясь. Круг разомкнулся и выпустил Лару к воде, и она пошла, босиком по земле, в платьице, вывернутом наизнанку. Закружились болотные огни, зашептали травы, и невеста ступила в крошечную лодочку. В воду, разбрызгивая стеклянную гладь, полетели монеты – на счастье молодым. Лодочник привязал Ларино суденышко к своему - и отплыл к середине болота. Она сидела, замерев меж белых кувшинок в темной воде, и тихонько пела. Между жизнью и смертью, столь родными и привычными ей. В зелени ветвей, в глубине вод ждал ее жених. И Лара ждала - с нетерпением, как дети ждут дня рождения. Наконец, лодочник перерезал канат, связывавший их, и уплыл прочь, оставляя ее в тишине, среди болотных огней. В дырявое дно лодки хороводом набегала вода и щекотала ей босые ноги, подол, плечи, обнимая все крепче, утягивая ко дну. И когда вода заласкала детскую макушку, из глубины показалось лицо ящура-бога, и невеста ушла с ним далеко-далеко, туда, куда дорога есть лишь двум молодым. Лодка погрузилась на дно, и люди на берегу закричали, чествуя бога и его невесту, и прося, и благодаря его. за всех, кто жив, и кто не утоп, за мор, который обойдет стороной, за удачу и спокойную смерть, - и за то, чтоб Ларе не было худо с подводным богом. Лес шумел огнями и песнями. И все – люди и нелюди – радовались за счастье подводного бога и просили его о той же услуге. И бог выполнил их просьбу.

***

А где-то на другом этаже мироздания, спустя сотни лет из комнаты открылось окошко во вселенную, и вселенная вошла в него. В форточку свистнул ветер, принося с собой запахи севера, рогатых сосновых церквей и морской соли. Острый молодой человек, сидевший за столом, поежился и поправил очки. Однако – не посмел встать со стула и даже поднять голову, и продолжил исписывать листы бумаги. У него было вдохновение. Оно превращало маски – в роли, реплики – в надрыв, и развязывало руки, которые тут же принимались перебирать мелочи и судьбы, превращать в святое, проказничать насквозь. Ручка скакала в руке, как бешеная, и дышал он нервно, как пружина. Он был очень напряжен и раздражителен. В руках человека складывался мир. Мгновенно, буква за буквой, он ловил и доставал из воздуха подходящие мелочи и оборачивал их в слова. Слова – в историю. Историю – во вселенную. Персонажи, как бешеные, ломились в дверь, и рука не успевала пустить каждого из них на порог. Диктант продолжался. Молодой человек елозил и кусал губы до крови. На секунду ему снова становилось все ясно – весь мир, вся его жизнь, и все чужие, даже не существующие еще жизни – были для него мимолетной задачей, крупицами, еле видными с того айсберга, на который его случайно занесла судьба. Он был часовщик в гигантском механизме, одну шестеренку которого не уместить на целой планете. Прямо сейчас он мог взять салфетку и наделить ее жизнью и душой. Но – как всегда – секунда прошла, и диктант заканчивается. Таинственный учитель исчезает, закрывая за собой дверь, ах, вернее – окно. В которое со свистом ускользнул ветер, возвращаясь во вселенную.

***

Он появился на свет где-то в маленьком шведском городке, у большого озера. Вернее, переродился из чего-то прежнего. И с тех пор – где только ни бывал и чего только ни видел! В горах и над морскими просторами, в сотнях крошечных странах и окнах, над миллиметрами труб и крыш. Он срывал с голов шляпы и сбивал с ног. С одинаковым удовольствием приносил тепло и холод, резвился, как неуловимый ангел, как мальчишка в заповедной стране из конструктора, под столом, накрытым простыней. У него не было родины – он всегда был дома. Высоко. Как отпущенный на волю бумажный фонарик, навсегда унесший с собой то чудесное лето, когда мы с друзьями зажгли его, чуть не спалив тонкие края, и отпустили вверх, отрывая вместе с ним частичку своей души. И он улетел в ночь, напитавшись жаром от дачного костра, забирая наши страхи и секреты, которые никогда и никому не узнать. Так и он летел в никуда, без конца, потому что он смутно знал, что не может умереть – только снова стать чем-то другим. Сейчас он бежал над холмом, спотыкаясь об кроны деревьев, цепляясь за облака. Рядом бежал маленький молодой человек в очках, пытаясь, как ребенок, поймать стрекозу. Сперва он захохотал и отобрал у мальчика бумажки, исписанные почти двумя тысячами слов, и разбросал их по всему свету – пусть каждому понемногу достанется, потом взъерошил ему волосы, как бы утешая – ничего, не жадничай, все равно снова все это напишешь. А стрекозу – стрекозу подсадил на плечи и помог удрать от громадной, испачканной чернилами руки. Вдоволь нарезвившись на этом клочке земли он снова взмыл ввысь, так высоко, как им и в жизни не представлялось, и – раскинув руки, упал вниз, в новое место и новый час, поддавшись своему единственному богу – свободе.

***

А бог смотрит в зеркало и видит: белый лист, расплывчатое лицо девушки по ту сторону воды, стрекоз и континенты, запах собачьей стаи, свободу и любовь, отца, одноглазого старца, деньги и лужи, истину и надежду, и спокойный сон, и вселенную, и невидимое…