Голос

Моррис обожал рассматривать людей в метро. Пялиться на них, проводить взглядом по их рукам и лицам, пока не заметят, и даже если заметят - всё равно смотреть. Тут-то и начиналось самое интересное. Люди привыкли, что в набитом вагоне они одни, каждый сам по себе. Это был своеобразный этикет, и он не любил любопытных - всем гораздо легче, если их не видят. А пристальный взгляд — это как приглашение на танец. Мало кто согласился бы потанцевать в метро. У них и без этого было полно забот. Моррису нравилось потихонечку нарушать этот порядок. Он часто садился на поезд, идущий по кольцевой, и катался так весь день из чистого любопытства. Сегодняшний вечерний поезд был настоящей сокровищницей. Не столпотворение - ещё слишком рано - но и не пустой. Моррис прекрасно устроился в углу, за поручнем. Скрытый с одной стороны пассажирами, он мог видеть добрую половину вагона. Пожилую женщину в строгом пальто, неряшливого старика с тонной пакетов. Подростков, мужчин в тяжелых куртках и детей. Их лица. Одна маленькая девочка быстро бегала пальчиками по экрану телефона, и громко смеялась, когда ей удавалось пройти еще один уровень, не обращая внимания на людей вокруг. Наконец, её мама рассердилась, взяла телефон и наказала сидеть тихо. Девчушка обиженно фыркнула и уперла руки в щёчки. Тут она столкнулась взглядом с Моррисом. Он любил детей. Они никогда не отрывали взгляда, если замечали его. Кто-то злился, кто-то спешно бы уставился в другую сторону, а дети любили играть в гляделки. Так вот и эта девочка. Моррис умел проделывать своим лицом удивительные вещи. Если хотел, мог так выкатить глаза, что все покатятся со смеху – а потом вдруг станет очень-очень страшно. Но сейчас он просто смотрел. Девочка почти не видела его – хотя бы потому, что он был закрыт другими пассажирами, - но она точно его чувствовала. Живой, зелёный взгляд из глубины вагона. Весёлый и пристальный. Вдруг в поезд зашёл молодой человек с чёрными волосами, быстро говорящий по телефону. Моррис вздрогнул и перевел взгляд на него. Юноша быстро и ловко вертел пальцами, общаясь по видеосвязи, и улыбался, когда кто-то с другой стороны отвечал ему в наушники. Моррис плохо знал язык жестов, хотя ведь уже давно, давно обещал себе его выучить. Он уставился на паренька, спешно вспоминая, что означает раскрытая ладонь, проведённая перед глазами, и сжатая рука, скользящая от лба к подбородку. Но, к сожалению, понял немного. А он терпеть не мог, когда люди говорят на непонятном для него языке. Это разжигало в нем любопытство, и вскоре его воображаемый багаж пополнялся новыми знаниями. Молодой человек с чёрными волосами сбросил звонок, убрал телефон в карман и достал книгу. Моррис выбрался из своего укрытия и подошёл к нему, незаметно встав за его спиной, как будто собирался выходить. Больше, чем рассматривать людей в метро, он любил только читать их книги. Но, к сожалению, эти человеческие поезда ездили ужасно быстро. Прямо, как секундочки. Мелодичный голос объявил: осторожно, двери закрываются, и молодой человек, едва начав читать, заложил палец меж страницами и скрылся в толпе прохожих. Моррис ещё несколько секунд высматривал его в круговороте тел. Затем вздохнул, хорошенько потянулся - и исчез. 🎙🎙🎙 Люди любили голоса. Голоса ласкали, давали надежду, водили за руку в темноте. И если бы Морриса спросили, кто он, то он бы не раздумывая сказал: он – голос. Вот вы – приветствую вас в этом мимолетном вагоне – читаете этот отрывок своим привычном тембром в голове, пьяные или трезвые, печальные или счастливые – и невидимый диктор в голове любезно озвучивает вам каждое слово. Приятно познакомиться, Моррис. Возможно, вы используете свой, глуховатый, столь привычный вам звук. Чем вас наделила природа? Баритоном? Мальчишеским тенором? Ярким фальцетом? Постараемся подстроиться под то, что вам будет угодно. Вы бы, верно, очень удивились, узнав, что озвучивает весь этот текст тощее вертлявое существо зелёного цвета. К счастью, он был почти невидим, хотя по привычке прятался, оказываясь среди людей. А те обычно не замечали книжных существ, снующих вокруг них. Люди просто читали. Существ это вполне устраивало. Среди множества книжных созданий Моррис был не то что бы белой вороной – но, все-таки одиночкой. Молодой, вертлявый, он был совсем не похож на степенных сонников, заставлявших читателей уснуть над книгой, или на придирчивых мозгоедов (мозгоеды, как известно, есть громоздкие и невероятно заумные фразочки, обитающие обычно в серьезных научных текстах. Питаются они бог знает чем, но с виду походят на приземистые, с невероятно путанными нитями, грибы). Впрочем, ему отчужденность не доставляла никаких проблем. Он был молод, кипел эмоциями и не мог усидеть на месте ни секунды. Он никогда не спал. Ему вечно надо было что-то делать. Вам может показаться, что ему было одиноко, но это не так. Книжные существа вообще не очень склонны дружить меж собой. Разве что очень, очень старые. Так же они не были склонны издавать звуки. Большинство из них предпочитало спокойно и скрытно играть с читателями, ничем не выдавая своего присутствия. Моррис же любил говорить. Точнее, будем откровенны, он болтал без умолку. Если начинал озвучивать кому-нибудь книгу – то уже не мог остановиться. Так вот он и летал от одной книжки к другой. Он питался, как и многие родственные ему существа, эмоциями и мыслями читателей. Но он по своей природе не мог молчать. Поэтому, справедливо полагая, что единственный для него способ выжить – это говорить, он стал рассказывать. И чем больше он говорил, тем чаще его голос еще долгие дни отдавался в головах людей бессмертным эхом. Его было не заглушить. Конечно, как и у всех своих коллег, у Морриса имелись любимчики. Он обожал "Войну и мир" за бесконечную палитру тембров, изюминок и акцентов. Вот уж где он мог разгуляться - жеманно заигрывать, шепелявить, грубить, а уж французский в его исполнении начинал перетекать со страниц, как ручей, журчащий, увитый весной, полный острых камешков на дне. Он мог изобразить Анну Шерер или развязаться, как Долохов, так, что измученный школьник вдруг начинал просыпаться и - с удивлением, с удовольствием, - читать! По и Брэдбери он озвучивал так вкрадчиво, что его слушатель ещё пару дней оглядывался на улицах, ожидая увидеть что-то странное и жутковатое. А подкроватный голос в темноте ему удавался настолько страшно, что некоторые слушатели всерьёз не могли уснуть. Сегодня он говорил за степенную и методичную даму, завтра – за кентавра, послезавтра – за кудрявую кокетку, кошек, стариков и детей. Он учился подделываться под что угодно. Больше всего ему нравилось озвучивать хозяйственных тетушек и больных. Желательно - тяжело, так, чтобы с жуткой слабостью или с мучительным кашлем. Туберкулез, чума, сифилис… Целый бальный зал для звукового танца с хриплыми пируэтами. А еще – пиратов. Вот он, сидя на бочке в корабельной полутьме, говорит вкрадчивым, прокуренным, почти добрым голосом: «Джимми, ты ведь далеко пойдешь, ты смышлёный мальчик, вылитый я в детстве…» - и начинает рассказывать юнцу истории из удивительной жизни морского бродяги. А вот – шелест страницы – и он уже превратился в чертика, обзавелся клыками и хвостом и невинно отводит глазки: «А я что? А я починяю…» Да, признаться, Моррис был тот еще баламут. Однако, он знал множество языков и мог становиться кем угодно. А кто был он сам – для него даже не имело особенного значения. Иногда он вспоминал, что будет жить вечно, как и всякие книжные существа. Иногда он вспоминал, что где-то там, далеко-далеко в мире людей существуют старость и юность, день и ночь. А затем – отмахивался от ненужной ностальгии и принимался за работу. Врывался в мир через очередную книгу, в новый день и новую эпоху, не разбирая мелочей, вроде времени года и суток. Ему были важны лишь слова. Слова, из которых он, загораясь в горле, создавал целый спектакль, хватал случайного читателя за руку и уводил прочь от мировой кутерьмы. Ему было все равно, о чем, лишь бы говорить. Если для него и было что-нибудь святое, так это слова. Палабра. Лё мо. Называйте, как угодно. Он свято верил, что слова не должны просто так сидеть на странице. Они не должны молчать. 🎙🎙🎙 Со временем молодой человек из метро стал встречаться чаще – как-то Морриса все выносило именно в его время и в его книги. Книжный вкус его, впрочем, ему нравился. Он озвучил ему Лермонтова от корки до корки, потом принялся за Стивенсона и Гюго. Они очень неплохо считались вместе – этот книжный голос и молодой человек. Человек молчал, Моррис услужливо стоял за плечом и рассказывал. Иногда, когда ему особенно хорошо удавалось что-нибудь озвучить, он чувствовал в горле молодого человека горечь. Но продолжал играть дальше. Он привык, что читатели безмолвны. В конце концов, не затем ли они сбегают в книги, чтобы хоть немножечко послушать и помолчать? Как-то раз, когда молодой читатель докончил очередную главу и закрыл книгу, Моррис, собравшийся уже было уходить, заметил странную вещицу. Человек открыл тетрадь и начал писать. «Ну-ка, ну-ка – подумал книжный голос и с любопытством перегнулся через его плечо.» Так оно и было: он сочинял. Более того, сочинял песню. Правда, писал довольно скверно и измученно. Музыка не звучала. Слова не лезли. Словно он пытался говорить на чужом языке. А значит, Морриса это не особенно интересовало. Он пожал плечами и растворился в воздухе. 🎙🎙🎙 Весна разлилась по городу гололедом, сонными деревьями и теплом. Моррис выкарабкался в мир наугад и заозирался в поисках чего-нибудь, что можно прочитать. Он был жутко голоден. За страницу до этого он всю ночь озвучивал научный трактат для какой-то студенточки с какого-то замшелого соцфака. Зачем он это делал – понятия не имел. Точно так же, как и она не понимала, какого черта она тратит на эту статью уже который час. Может, Моррис пробудил в себе сострадание и решил помочь ей и хоть как-то интересно озвучить это сухое чтиво. Но в итоге он совершенно запутался и выбился из сил. А главное – ничего не получил взамен. Ни переживаний. Ни эмоций. Только раздражение. Раздражением долго сыт не будешь. А значит, он проговорил всю ночь зря. И теперь спотыкался с голоду. «Все-таки нельзя мне было отходить от художественной литературы, - запоздало подумал он, плетясь по улице.» Если бы он мог пнуть попавшуюся под ногу банку, он непременно сделал бы это, и она бы улетела, пробив страницу. Ему резали нервы троллейбусы, хрущевки, лай собак. Как назло, ни одного читателя не попадалось. Он заглядывал в окна, перегибался через плечи, но – ничего. Даже книжных магазинов поблизости не было. Вынырнул он в это место – стыдно сказать – из рекламной листовки. И у него не было ни малейшего желания возвращаться обратно тем же способом. «Al diablo! – бормотал он - Dash it, черт с ним! Может где-нибудь, кто-нибудь… Наверняка найдется.» Маленький городок – улица, редкие прохожие, и никто ни-че-го не читает. Вдалеке горстка детей ждет зеленого света на перекрестке и мается от нетерпения. Мимо них уныло снуют машины. 🎙🎙🎙 «Он умер» Руки тупо сжимают телефон. Это, наверное, была ошибка. Женщина бесшумно вдохнула, закрыла глаза, не желая и предчувствуя, что через секунду она умрет от боли. Снова открыла. Входящее сообщение так и осталось висеть на экране, даже не покачиваясь. Как будто чей-то голос спокойно и безжалостно отчеканил два слова – два патрона – и выстрелил в самое горло. Мир вокруг поплыл и тошнотворно потемнел. Горло закровоточило слезами. Он умер. Пальцы бессмысленно сползли по рулю, и автомобиль поехал в никуда. 🎙🎙🎙 Моррис выдохнул с облегчением, снова оказавшись в родном книжном мире. На ближайшие часы, по крайней мере, было достаточно. Конечно, это было немного пошло – озвучивать смс-ки. Все-таки, это не книги, а чужая жизнь. Но он привык проживать чужие жизни, так или иначе. А выстрел боли и искренней смерти был так силен, что зарядил его и насытил до краев, компенсируя всю прошедшую ночь. Моррис встряхнулся, выбрал наугад какую-нибудь книгу – и прыгнул в мир людей. Надо было приниматься за работу. И озвучить что-нибудь такое же искреннее. День намечался удачный – он попал на Фаулза. Это обещало мно-ого эмоций и подавленной боли. Моррис прокашлялся и сделал свой голос глуховатым, спокойным, совсем неприметным. Раз-раз, раз-два, - проворковал он. То, что нужно. Читатель как раз дошел до новой главы, и он с радостью принялся за эфир. Через несколько слов он уже забыл о женщине за рулем и о черноволосом мальчике на перекрестке. 🎙🎙🎙 В маленькой Флоренции на шестнадцатом этаже дома на Теплом Стане компания молодых людей пила сидр и подпевала песню под гитару. В уголке на диване, среди кое-как расставленных книг, сидел лохматый паренек, перебирал аккорды и пел. Кого-то он Моррису напомнил, кого-то очень знакомого, вот-вот вертящегося на языке. Но он так и не вспомнил кого. Зато он восхитился его голосом. Молодой голос, только-только поломанный, но уже вполне ограненный, с небольшой фальшинкой и переливами, а главное - с душой. Этот человек превращал свою душу в звук, а звук - в слова песни. Такие люди были для Морриса на вес золота. Он считал их своими братьями и сёстрами, пусть они и жили по ту сторону книги. Вечер согревал маленькую комнату, одну из сотен комнат большого однообразного дома. Меж бутылками и чашками вперемешку лежали книжки, диски, ноги в разноцветных носках. Моррис устроился рядышком и вдруг вспомнил, что он ведь тоже молод. Просто невидим. В другой жизни он вполне бы мог лежать здесь в обнимку с хорошенькой девушкой и поправлять очки, оттопырив палец от бокала. Потихоньку он стал подпевать слова откуда-то знакомой ему песни. Больше Моррис этого молодого человека не встречал. 🎙🎙🎙 В последующие бесконечные дни его то и дело одолевал странный зуд. Он стал нервным и раздражительным. Часто путал акценты и голоса, и в какой-то момент даже стал читать так скверно, что человек закрыл книгу и отложил прочь. Моррису пришлось уйти выпитым до дна - и снова голодным. Он все еще не знал, сколько ему лет, и по-прежнему не придавал значения времени. Но то и дело ему – впервые за годы? десятки, сотни годов? – захотелось спать, просто закрыть глаза и исчезнуть хоть ненадолго. Ненавидя зависеть от времени, подобно людям, он иногда позволял себе задремать на денек-другой, утром или в полдень. Просыпался уставший и раздражительный уже поздно ночью и принимался озвучивать, чтобы хоть что-то поесть. Сгусток энергии, сидевший внутри него, вывернулся наизнанку и стал вызывать звон в ушах. Он пытался было спросить совета у других книжных созданий, но, кого ни встречал – никто не умел говорить. Раньше он был весел и общителен, и, несмотря на свою обособленность, всегда приберегал парочку хороших знакомств, как туз в рукаве. Но теперь у него едва хватало сил, чтобы хоть кого-то из них вспомнить, пока звон и головная боль не одолевали его по новой. Время текло, как ручей в темноте. Журчало, но невозможно было понять, куда оно течет и насколько быстро. В одну из бесконечных ночей он проснулся немым. Потянулся спросонья, захотел было для разминки что-нибудь спеть – и вдруг понял, что не издал ни звука. «Наверное, - подумал он – это какая-то ошибка.» Моррис вдохнул и вновь попробовал сказать что-нибудь, на любом языке, любым голосом. Звуки не рождались, только горло бесполезно пульсировало, проглотив невидимые патроны. Моррис схватился за голову, не желая, но предчувствуя накатывающую волну осознания и боли. И закричал. Изо всех сил, всеми известными ему словами, лишь бы кто-нибудь, где-нибудь услышал его, потому что теперь он знал, кто он – он тот, кому нестерпимо, тошнотворно больно. Лишь спустя долгие секунды он понял, что его горло раздирает совершенно беззвучный крик. 🎙🎙🎙 В сонном городке на грязной и утыканной банками улице не было ни одного человека, который заметил бы тощее позеленевшее существо, плетущееся неизвестно, куда. А если бы заметил, подумал бы, что этот некто прошатался по улицам всю ночь, ибо вид его выдавал беглеца от чего-то очень неприятного и человеческого. Беглеца, прорыдавшегося насквозь и болезненно-безразличного ко всему, что будет потом. Конечно, Моррис был не человек. Но, как и любое молодое существо, он придавал огромное значение совпадениям. Когда они случались, ему казалось, что вселенная знает и помнит о нем, и пытается что-то ему сказать. Пусть даже через мелочи – случайное слово, забавная сцена на улице, маленькая неудача – а все равно важно. Раньше он встречал их своим любимым, звонким голосом и с распростертыми объятиями, но вселенной, конечно, все равно, нравятся кому-то ее подарки или нет. Она их дарила и не оглядывалась. Моррис теперь сомневался, что он может позволить себе то же самое. У него в висках пульсировали высохшие крики и одна очень неприятная идея. Скверно было то, что все мелочи неумолимо наталкивали на нее. Правда, как настырное пятно на рубашке, бросалась в глаза. Ее было не застирать. Моррис очень не хотел верить, что один-простой голос может изменить даже самую маленькую историю. Может, он сходил с ума, но другая его часть, чей-то шепот – чей-то неуловимый и до боли знакомый уже давно твердил ему одно и то же. В какой-то момент он решил попробовать. 🎙🎙🎙 Моррис подгадал точно в тот самый момент. В комнате было тепло, и воздух пропитался дыханием и полумраком. На столе осталась приоткрытой книга – по случайному совпадению – первая книга, которую он озвучил, когда стал тем, кем был теперь. Моррис выглянул с мягкой страницы и тут же тактично отвел глаза. Два фонаря за окном высвечивали потолок, и лучи их кружились в совместном танце. А внизу под этот лучистый вальс совершалась любовь двух самых обыкновенных людей. Молодых, опьяненных священным безумием. Создававшим все из ничего, сплетающим руки и отводящим от любимого лица непослушные темные волосы. Моррис молчал. Наконец, мужчина ожесточённо вдохнул и - через мгновение в мире зародилось ещё одно существо. Маленькое, совсем ещё не понятное, оно могло стать кем угодно, когда вырастет. Его родители ещё не знали, сколько всего их ждет впереди. И даже кто такой у них получился. Сколько часов они будут спорить над очередным именем: если мальчик – может, Владик, а может, Сереженька? И сколько раз они будут радоваться или кричать из-за этого мальчика. Сколько долгих дней они проведут с ним на старой и шаткой даче, еще более шаткой, чем его первые шаги. Еще они не знали, что их сыну суждено стать немым. Моррис знал. Он немного помедлил, стоя на краю между страницей и миром, между словами и действием. Все-таки отдать свой голос – это не просто так. Может, это очень мало, но ведь и весь мир когда-то вырос из крошечного семечка. Моррис закрыл глаза и – вернувшимся лишь в этой комнате, самым добрым голосом, какой только мог сделать - пожелал себе спокойной ночи. И упал в наружу, растворившись в новом, ещё не доделанном человечке. 🎙🎙🎙 Молодой человек с чёрными волосами пел, ловко перебирая пальцами перебирая струны гитары, пьяный, громкий, и по-настоящему счастливый. Ему подпевали. Тонкое зелёное существо сидело рядом, невидимое, но вовсе не вымышленное, и тоже слушало, как он поёт. Наслаждалось. И размышляло о своём. Теперь, когда он отдал всё, ему вряд ли оставалось много прожить в этом рассказе. Скорее всего он умрёт от голода или превратится в кого-то другого. А может, наплюет на все рамки приличия и просто станет ещё одним персонажем. Обычным героем из обычной истории. Его такой исход вполне устраивал. Молодой человек перебирал струны и в перерыве между песнями заправлял за уши слишком длинные волосы, обещая себе когда-нибудь их подстричь. Моррис слушал и улыбался. В конце концов, иногда нужно и помолчать.