Ночь во дворце

Мэй в десятый раз перевернулась с боку на бок и, наконец, не выдержала — резко села на постели и прижала к лицу раздражающе-горячие ладони. Она успела досчитать до пятисот овец, раз десять начинала и заканчивала циклы дыхания, но ничего не помогало. Сон не шёл. В деревне синоби она бы уже давно придумала, чем себя занять, пока не навалится дремота. Встала бы, принялась перебирать травы дедушки Чонгана, лишний раз убралась в комнате или прошлась по деревне, и никто бы не осудил, даже криво не посмотрел. А здесь… Девушка тихо усмехнулась. Разумеется, если она покажет нос из покоев, на следующий же день об этом узнают все конкурентки-наложницы, начнутся пересуды, а им меньше всего нужно привлекать к себе внимание. Вот и оставалось крутиться по уже раскаленной постели, пытаться дышать ровнее и глубже и ждать сна, а он всё не приходил и не приходил. Зато в ночной тишине разум опутывали мысли, которым обычно было не пробиться через плотную заставу дневных забот. Во дворце было страшно. Мэй понимала, что будет страшно, но всё-таки думала: уж не страшнее тягомотных путешествий по зимним дорогам, ночёвок на ужасных постоялых дворах среди бандитов, не страшнее жизни в заброшенном доме и тягучих дней в ожидании единственного момента схватки! Она будет во дворце. Будет в привычной, по сути, обстановке, среди того, к чему её всю жизнь готовили: обольщения и интриг, женской дружбы и соперничества, изысканных манер, икебан, хайку и ярких цветных зонтиков. Разве не была она лучшей ученицей госпожи Сумико, разве не учила её наставница не только изящно держать веер и разливать чай, но и читать человеческие лица, как открытую книгу, искать подход и ни от кого не ждать дружбы и бескорыстия? Говорила. Учила. И Мэй была хорошей ученицей. И всё-таки… Измотанно вздохнув, девушка выскользнула из кровати. Видимо, заснуть ей сегодня не удастся. Очень плохо. Завтра она будет весь день едва шевелить языком и, чего доброго, подведет всё их предприятие — вдруг именно завтра случится что-нибудь важное? И даже холодной водой не умоешься за день: с утра она нанесет макияж. Макияж… Усмехнувшись, девушка с наслаждением почесала щеки, веки, виски, запустила пальцы в распущенные волосы. Ах, как хорошо! Она любила макияж, её успокаивал привычный, отлаженный ритуал, нравилось наблюдать, каким разным может сделаться её лицо в зависимости от макияжа, но, как оказалось, за полгода в деревне синоби она отвыкла носить его каждый день. Там она наносила косметику, когда сама хотела, а теперь вновь пришлось краситься ежедневно, и снова — не потрешь глаза, не коснёшься щеки. Удивительно, как быстро отвыкаешь от таких вещей. И как быстро привыкаешь к безопасности. К людям, от которых не ждёшь подвоха. Среди синоби не было людей с легким характером: Сатоши мёртвого способен вывести из себя, Хонг прожжённого циника заставит побелеть от ужаса, Такао никогда не говорит всего, что думает, Азуми завистлива и ревнива, Кадзу порой резок до грубости — и всё-таки ни от одного из них не ждёшь удара в спину. Даже от Азуми. А здесь… «Чего я ожидала? Разве путь к отмщению может быть лёгким, учитывая, какого врага я себе выбрала? Глупо было бы надеяться на непринуждённую прогулку перед обедом. И потом… — Мэй решительно вздёрнула подбородок, до боли стиснула точёные, белые руки. — Разве я дурно справляюсь? Интриги, полунамёки, исподволь добиваться своего — это то, чему я училась всю жизнь. И у меня получается». Да. И всё-таки… Вздрогнув, словно в тихие покои посреди душистой весенней ночи вдруг прорвался ледяной ветер, Мэй обхватила себя руками, чувствуя, как под рёбрами словно открылась сосущая пустота. И всё-таки это не доставляет ей никакого удовольствия. Находиться среди врагов, от каждого ждать удара в спину, к каждому присматриваться: вдруг он рэйки, вдруг это его они ищут?.. О каждом гадать, искренна ли его улыбка, или он чего-то от неё хочет. Ни на миг не расслабить спину, в буквальном смысле спать с кинжалом под подушкой… Иногда это было захватывающе, несомненно, как увлекательная игра, как бой, как магия. Но ведь это не тренировка. Здесь Масамунэ не рассмеётся её оплошности и не расскажет мягко, как её избежать. Здесь любая её оплошность может привести буквально к гибели этого самого Масамунэ. И Масамунэ, и Сино-Одори, и… и Кадзу, да. Любая её оплошность… Мэй резко встала с кровати и прошлась по комнате взад-вперёд. Сино-Одори уже дважды заглядывала к ней — слышала, как ворочалась — но Мэй отослала её прочь: ей ведь тоже нужно выспаться, да и не помогут сейчас разговоры. Для Сино-Одори всё вокруг — словно игра, она, должно быть, даже не понимает до конца, что происходит. Не понимает, что с ними всеми может произойти. Любая. Её. Оплошность. Одно дело — обходить заклятых подружек-наложниц в изящных словесных перепалках и ненавязчиво привлекать к себе внимание госпожи Эри за непринужденной болтовней в бане. Но что она будет делать, если путь мести заведет ее в по-настоящему опасные места? Выстоит ли против могущественного рэйки, справится ли, если течение интриг занесет её в серьёзную политику, по сравнению с которой козни наложниц — невинный девичий щебет за чашкой чая? Что, если не справится?.. Ведь это целиком её ответственность. Это из-за неё уже погибло множество человек, и продолжают гибнуть. И жизни её друзей… Они подвергают себя опасности — из-за неё. Впутались в, должно быть, самое опасное предприятие в своей жизни, схлестнулись с врагом, которого вполне могут не одолеть, хотя они, все трое, прекрасные, умные, сильные — но враг может оказаться сильнее. И они погибнут. Из-за неё, из-за того, что она по дурости своей решила, что может справиться с чем-то настолько тёмным и страшным, настолько могущественным, решила выступить и сражаться, хотя куда разумней было бы убегать и прятаться. И сейчас именно этого больше всего и хотелось. Спрятаться как можно дальше и глубже, и чтобы никто в целом мире её никогда не нашёл. Мелко дрожа, Мэй обхватила себя руками. По рёбрам бежали мурашки, голова налилась тяжестью от усталости, от бессонницы, от невесёлых мыслей, а они всё лезли и лезли, воспалённое воображение рисовало картины — одну страшнее другой: позор, казни, убийства… Сино-Одори в клетке, затравленно озирающаяся по сторонам в толпе ненавистных ей людей, Масамунэ, привязанный к позорному столбу с бледным, нарочито-надменным лицом, Кадзу с равнодушной ухмылкой, как всегда, колючими глазами и петлёй на шее… Достаточно! Мэй резким движением поднялась с кровати и шагнула к окну. Распахнула, глубоко втянул в себя прохладный и свежий ночной воздух, вцепилась пальцами в пылающие виски. Грудь ходила ходуном. Нужно успокоиться, что же с ней сегодня такое… Нервы не выдерживают? Пара недель во дворце среди недругов — и уже впадаешь в панику? Мэй надменно вздёрнула подбородок, плотно стиснула губы в ниточку, тёмные глаза вспыхнули зло и ярко, до боли сжались кулаки. Если так — значит, Такао, Масамунэ, Кадзу и Сатоши зря тратили время на твоё обучение. Собираешься опозорить своих учителей? Выше голову, ровнее дыхание, прямее спину, не обращай внимания на то, что позвоночник напряжён до тихого фарфорового звона, что ты вся сама — как этот едва слышный звон, и руки леденеют под рукавами домашней юката. Неторопливо, грациозно, с горделиво поднятой головой, будто хозяйка роскошного приема, а не одинокая, напуганная девушка в темных покоях, Мэй отошла от окна. Всё тело окаменело от напряжения, словно она превратилась в фарфоровую статуэтку: только тронь, и… — Не спится, неведьма? — едва различимо прошелестели за спиной. Мэй обернулась так резко, словно намеревалась воткнуть ему спицу из волос прямо в глаз, хотя, конечно, узнала шершавый голос, узнала обращение… Неведьма. Как же ей этого не хватало, кто бы знал! Кадзу старался урывать мгновения, считанные секунды, чтобы показать, что рядом: кончиками пальцев по ладони, долгим взглядом, редким, нежным словом, но… «Без него сложно обойтись, если привыкнешь», — так, кажется, когда-то сказал Такао? Оказалось — действительно сложно. Без постоянной близости, без ежеминутной возможности увидеть, услышать, коснуться, поговорить и знать точно, что он не оттолкнёт, что для неё у него всегда есть время. Без ласковых слов и колючих глаз, без кажущегося равнодушия и предельной внимательности за ним. Без его тепла рядом по ночам, в конце концов! Мэй никогда не думала, что может настолько по кому-то скучать, даже видя почти ежедневно. Она судорожно обхватила плечи руками просто чтобы не кинуться Кадзу на шею, как какая-то простоволосая девчонка, заставила себя легко поклониться, привычно пряча уязвимость в тонкий и прочный доспех вежливости. — Кадзу… Рада, что зашёл. Через окно. Ничего необычного, не первый месяц с ниндзя знается. Глаза уже привыкли к полутьме, и потому она разглядела: он усмехнулся («Любезная, не корми меня этим», — прозвучал в голове чуть раздражённый и одновременно мягкий голос), покачал головой и сам неслышной тенью скользнул к ней ближе. — Что случилось, беспокойная? Чего испугалась? Неожиданно горячие пальцы обожгли шею, скользнули по линии подбородка, мягко убрали за ухо тяжёлую тёмную прядь. В полутьме Мэй видела его глаза — ещё темнее, чем хмельная весенняя ночь за окном — и смотреть в них было как погружаться в горячую до пара ванну, и от жара сначала покалывает кожу, а потом делается так хорошо и спокойно, так умиротворённо, так… Как же она скучала по его прикосновениям. Мэй всегда сложно было себя контролировать рядом с Кадзу, а тут ещё сказалась усталость и это напряжённое ощущение фарфорового звона под кожей, звона до предела натянутых жил… Девушка сама от себя такого не ожидала, но вдруг шумно выдохнула и порывисто подалась навстречу его рукам, зажмурившись, словно ребёнок. — Мэй… — И тут же оказалась в его руках, дыхание опалило висок: — Что случилось, хорошая? Кадзу крепко прижал девушку к себе, тонкие пальцы мягко нырнули в волосы, зарылись, погладил затылок, шею, посылая по коже волну тепла и приятной, дурманящей дрожи. Мэй невольно чуть выгнулась, подставляясь. Живое, живое прикосновение, горячие, чуть шершавые, мозолистые ладони, живое дыхание, размеренный, сильный стук сердца в горячей груди… Оказалось, ей не хватало и этого тоже среди этого шелестящего царства шелков, полупоклонов, полуулыбок, полунамёков. Живых, горячих рук и крепких, крепких объятий. Не чьих попало, само собой. Зажмурившись, Мэй изо всех сил прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, с жадностью втягивая в себя горьковатый запах диких трав и осенней листвы. Всё тот же запах. Хоть что-то в её мире осталось неизменным. Впервые она почувствовала его, когда очнулась лисицей у Кадзу на руках, и с тех пор чувствовала рядом с ним всегда, даже в человеческом обличье, и каждый раз вдохнуть его было — словно вернуться домой. Может быть, если она покрепче зажмурится, а потом откроет глаза, то снова очутится в деревне синоби? Мэй криво усмехнулась: что за глупости лезут к ней в голову… Но всё равно прижалась к Кадзу сильнее, зарылась лицом в его ключицы, с наслаждением ощущая под щекой гладкую, обжигающе-горячую кожу. Кадзу словно чувствовал, что ей нужно. Стиснул в объятиях так, что Мэй даже негромко пискнула, вжал в себя всем телом, чтобы между ними вообще не оставалось свободного пространства, чтобы ощутить его сразу всей собой — его руки, плечи, грудь, торс, жар его кожи, его дыхание, ощутить, что он здесь, здесь, живой и настоящий, и она тоже — настоящая, не фарфоровая статуэтка, не разлитый в воздухе напряженный звон, она — живая, чувствующая девушка. Мэй не знала, сколько они так простояли, но когда отстранилась — щёки порозовели, а в глазах впервые за часы и часы бессонницы появился блеск. Дребезжащее чувство тонкого, вот-вот готового разлететься на кусочки фарфора под кожей ещё не спешило уходить, но Мэй дышала глубже и свободней, и даже слабо, немного смущённо улыбалась, глядя Кадзу в глаза. — Спасибо. — Не за что. — Он пропустил сквозь пальцы её густые, тяжёлые волосы. Мэй благодарно прижалась затылком к узкой, горячей ладони и подавила разочарованный вздох, когда ласка закончилась. — Рассказывать будешь? Мэй рассеянно повела плечами. Сказать?.. Теперь, после горячей тесноты и близости объятий, страхи, что терзали её разум, будто ледяные иглы, казались неважными и далёкими. Всё-таки иногда ей такая глупость лезет в голову… Кадзу — и на виселице? Начать стоит с того, что Кадзу знает — сам как-то вскользь упомянул — как незаметно закрепить крючок на петле, чтобы она не затягивалась до конца, можно было лишь притвориться висельником. Во-вторых, он бы сбежал ещё до казни. В-третьих, кто вообще сказал, что он — они оба — допустят такой радикальный ход событий? В конце концов, они — умелый синоби и волшебница-кицунэ. С ними не так легко справиться. Как легко думать так, когда он обнимает. С другой стороны… Мэй медленно, задумчиво провела кончиками пальцев по груди Кадзу, очерчивая тонкий, чёткий силуэт ключиц. Под одеждой не видно, но чуть дальше, ближе к плечу, шрам… Интересно, как он его получил? Она не раз целовала его ночью, во время любви, но так и не решилась спросить… С другой стороны, Кадзу не останется с ней надолго (и при мысли об этом Мэй судорожно прижалась к нему сильнее). А эти мысли — вполне возможно, останутся. И придут на следующую ночь. И на следующую. И на следующую. — Мэй? Она облизнула сухие губы и медленно, нерешительно подняла на Кадзу глаза, встретилась с пристальным, ищущим взглядом. — Всё хорошо, Кадзу. Прости, что заставляю беспокоиться. — Заметила, как он раздражённо дёрнул щекой, и едва слышно рассмеялась, сама не зная, искренна ли ее вежливость или это способ немножко его подразнить. Не всё же ему дразниться, правда? — Просто… глупые страхи. О том, что может случиться, если… что-то пойдёт не так. Это не из окна долетел сквозняк — это по её спине снова пробежал колючий, пробирающий до костей холод. Клетка. Столб позора. Петля. Или плеть… С виду инструмент для наказаний, не для казней, плеть почти не казалась страшной: у каждой второй столичной красавицы красуется в руках изящный кнут для верховой езды. Но опытный палач одним ударом плети может вышибить дух. Или мучить долго, долго, оставляя от спины кровавое месиво… По коже будто пронёсся ледяной ветер. Пользуясь тем, что они и так близко стояли друг к другу, Мэй прижалась к Кадзу сильнее, крепче обвила его за пояс, стиснула ткань на спине, словно надеясь убедиться, что с ним всё хорошо, что он здесь, живой, теплый и настоящий. Кадзу терпеливо обнимал в ответ, тёплая ладонь размеренно скользила по спине, между лопаток, словно она не лисицей была, а кошкой… Или ребёнком. Баюкал он её совсем как маленькую. Кадзу отстранился, и Мэй тут же обхватила себя руками. В тёмных глазах ниндзя блеснули ласковые, совсем необидные, насмешливые огоньки, и Кадзу опустился на край кровати, раскрыл объятия, мягко окликнул: — Иди сюда, маленькая. Мэй замерла в растерянности. Сердце пропустило пару ударов, а затем щёки вспыхнули ярко-красным, так, что девушка невольно прижала с ним ладони, радуясь, что в темноте не видно, как ярко они пылают. Кадзу что… Кадзу… Ей… Предлагает… К нему на колени?! Это же так неприлично! «…он с тобой вообще много чего неприличного делал… — не смогла не сказать себе Мэй с ехидцей. — Того не стеснялась, а тут вдруг начала?» Тоже верно, но… На колени? К мужчине?! Так ведь делают только простолюдинки, только падшие женщины, юдзё, но никак не гейши! Госпожа Сумико всегда с ледяным презрением отзывалась о девушках, которые позволяли мужчинам хватать себя, словно кукол из соломы, и сажать, куда им заблагорассудится. «Не умеют поставить себя, а потом плачутся, что с ними обходятся грубо, — фыркала она. — Истинная гейша ведет себя с таким достоинством, что никому и в голову не придет повести себя с ней, как с какой-нибудь служанкой». «Но ведь мужчины не спрашивают их, — осторожно заметила тогда Мэй. — Они просто хватают их и всё, редкая девушка может сопротивляться, и даже если бы могла — она для этого слишком хорошо воспитана». «Глупости, Мэй! Если с девушкой обращаются грубо — значит, она показала, что для неё такое отношение подходит. Разве ты когда-нибудь видела, чтобы ко мне проявляли неуважение? Нет. Потому что я умею подать себя с достоинством. И тебе тоже следует научиться». Мэй тогда закусила губу и опустила голову, чтобы не было видно, как она хмурится. Слова госпожи Сумико звучали неубедительно: ведь даже если, предположим, девушка вправду повела себя слишком распутно и неподобающе — разве это даёт ому-то право делать ей больно? Но с наставницей спорить было себе дороже. Больно… Делать больно. Разве Кадзу сделает ей больно? Или проявит грубость? Он совсем не похож на тех мужчин, что порой приходили в чайные дома. Неотесанные мужланы, вояки, поднявшиеся из низов благодаря звериной жестокости, и просаживающие сумасшедшие суммы за один вечер, потому что в жизни не держали таких денег в руках. Кадзу был спокоен там, где они ярились от одного кривого взгляда, молчалив там, где они бахвалились, Кадзу никогда, ни разу не позволил себе ни малейшей грубости в её адрес, ни одного прикосновения без ее разрешения. И сейчас он совершенно точно не хочет её оскорбить, просто… — Не так что-то? — опустил руки. В полутьме Мэй кожей почувствовала его взгляд: пристальный, испытующий. — Обидел? — Нет, нет-нет, я просто… — Глупая! Глупая, глупая, глупая, ну что за глупая! Задела его молчанием, неужели нельзя было вслух сказать, соображать быстрее, глупая! — Прости меня, Кадзу, я просто растерялась. Я… Не привыкла к такому… Прости меня. Он помедлил, будто бы удивлённый, а затем устало повёл плечами. — Извини, строгая. Виноват. Не был никогда «клиентом» гейши, не знаю, как надо. — Он чуть помолчал… А когда снова заговорил, голос переменился, сделавшись гораздо мягче и теплее, будто обволакивал сотнями нитей, будто касался щеки ласковым, тёплым ветром. — Гейшей тебя не считаю. Не считал никогда. Ты просто девушка… — Чуть откинулся назад, опираясь на руки за спиной, так, что Мэй не видела его лица, только слышала мягкий, задумчивый голос. — Красивая… Гордая. Храбрая. Умная. Близкая… Вот и подумал. Померещилось — или правда прозвучал лёгкий, тихий вздох? Всё внутри сжалось. Вот почему с ней порой так сложно? Втянула человека в проблемы, так ещё и от малейшего прикосновения шарахается. Глупая. «Да уж, втянула в проблемы. Жил себе, не тужил, абсолютно мирной, спокойной жизнью. Собирал цветы и засеивал пашни. А тут пришла коварная кицунэ и втянула в проблемы. Он и до тебя был в них по уши, глупая! А что до прикосновений… — Мэй решительно распрямила спину. — Он меня сам выбрал. И пока не жалуется». — Сядь рядом, если так, — абсолютно прежним, спокойным тоном предложил Кадзу, будто ничего и не произошло. — Дрожишь вся. Ночь спокойная, хотел с тобой побыть. Мэй охотно скользнула к нему, но остановилось подле постели. И всё-таки, несмотря на гордость… Зачем обижать его недоверием? Ведь он вправду не хотел ничего плохого — просто обнять покрепче, быть поближе, успокоить получше, вот и всё. Но, стоило ей нерешительно поднять руки, примериваясь, как бы поудобнее присесть к нему на колени, как Кадзу сам отодвинулся. — Если угодить хочешь — не надо. Не хочу, чтобы сидела и секунды считала. Кисло на коленях сидеть — не сиди, полное право имеешь. Сердце Мэй дрогнуло от неожиданной нежности. Немного робея, легко провела кончиками пальцев по плечу, легонько тронула прядь, привычно падающую на щеку. — Нет, Кадзу… — прошелестела мягко, едва слышно. — Мне вправду хочется быть к тебе ближе. Что-то жаркое и темное мелькнуло в его непроглядных глазах, осязаемо, горячо скользнуло по её лицу, будто горячие, ласковые, жадные пальцы. Словно не робеющую девушку видел перед собой, а соблазнительную кицунэ, явившуюся ему в полутьме покоев. Замирая от смущения, Мэй медленно, немного неумело оперлась ладонями на его плечи. А как дальше?.. А будет ли удобно — ему, ей? Не тяжело ли ему будет? А если она запутается в подоле юката, упадет, вот будет глупо! Или надавит куда-нибудь не туда, упрется в грудь острым плечом, вдруг ему не понравится? А если… Рука Кадзу обвилась вокруг её талии, направляя, подсказывая, и девушка легко скользнула к нему на колени, будто в мире не было ничего легче и естественнее, и на несколько восхитительных мгновений в голове сделалось абсолютно пусто. Пару секунд Мэй сидела недвижно, не зная, можно ли ей вообще шевелиться или это будет неудобно. Слушала ощущения. Ниндзя был так близко… Ближе бывал только когда они занимались любовью, когда сплетались вместе, становясь одним целым. Обвивал обеими руками талию, рассеянно провел ладонью по ногам, небрежно расправляя складки юката — щёки Мэй горячо вспыхнули: вот ведь растяпа, не могла сесть аккуратнее, тоже мне, изящная гейша! И в то же время… Так легко, так естественно у него это получилось, что в груди делалось горячо и радостно. Стараясь дышать медленно и спокойно, чтобы хоть немного унять бешеное сердцебиение, Мэй осторожно скользнула руками по его плечам, обнимая в ответ. Кадзу мягко улыбнулся — она скорее почувствовала движение его щеки, прижатой к её ключицам, чем увидела — и легонько потерся кончиком носа о шею, словно большой зверь, посылая по коже лёгкую, жаркую дрожь. — Расслабься, красивая… — удивительно мягко прозвучал в полутьме тёплый голос. Руки сжались на талии сильнее, прижали покрепче, поудобнее, Кадзу удобно прислонился щекой к её плечу. — Не съем. Спину расслабь… Только когда горячая ладонь провела по позвоночнику Мэй осознала, насколько он напряжен, и с вздохом невольного облегчения расслабила спину, да так, что неожиданно даже для себя уткнулась лицом в его волосы. И прежде чем успела смутиться и отпрянуть — Кадзу жестче сжал руки и тепло выдохнул в шею: — Да, вот так. От него пахло осенними листьями. Пахло лесом и костром. Так странно было посреди столицы со всеми ее благовониями и зловониями, вдруг ощутить этот чуть горьковатый, чистый запах. И ещё… За время тренировок в клане синоби Мэй научилась чувствовать своё тело. Такао и Масамунэ говорили об этом постоянно: Масамунэ учил ощущать себя в пространстве, понимать, удобно ли стоять, устойчива ли её поза; Такао — учил следить за покалывающим теплом магии, как она зарождается в груди и течет по венам. И теперь Мэй с изумлением наблюдала, как её мускулы постепенно расслабляются, и она вся растекается, делается послушным и мягким, будто податливый, теплый воск, и как от этого мгновенно становится удобней сидеть. Под руками — плечи Кадзу, горячая кожа, а под ней сильные мышцы. Кадзу совсем не выглядел сильным, скорее, напротив, худощавым и гибким, но Мэй помнила ощущение его тяжести над собой (а еще помнила, как неудобно было его, раненного, тащить и помогать ему идти), помнила, как, стоило немного надавить, под кожей ощущались стальные тросы вместо мускулов. Шероховатая ткань одежды, а под ней — горячая, гладкая кожа, и вот так, через ткань, не почувствуешь, но Мэй помнила каждый его шрам: на ключице, на животе, на груди, на руке… Помнила его — дома, в деревне синоби, полуобнаженным на пороге спальни, расслабленным, улыбающимся, чуточку насмешливым, ласковым. Помнила его тело, его кожу, его губы, близость, помнила, как это было одуряюще хорошо и естественно — прижиматься во сне, сплетаться телами, помнила его неожиданно неистовую ласку в последнюю ночь перед отъездом, будто знал, что потом еще долго не дорвется, помнила… — Я так по тебе скучаю, — пробормотала девушка, сильнее зарываясь лицом в густые, чёрные волосы, сильнее прижимаясь, сильнее обвивая руки вокруг плеч. — Всё время. — Я тоже. Думаю постоянно… Увидеть не могу. Мельком только, как в саду гуляешь, как спишь… Не хватает. На ключицах остался горячий, чуть прерывистый вздох. Кадзу перехватил её поудобнее, прижал крепче, и Мэй с изумлением — и жаром, хлынувшим вдруг по венам — ощутила, как напряжены его мышцы, и если немного сдвинуть бедро в сторону, то она почувствует… Наверняка почувствует… Она не успела даже ни о чем подумать, не успела осознать движения, просто в следующее мгновение они уже целовались. Целовались исступленно и жадно, порывисто, почти кусаясь, Мэй даже вскрикнула приглушенно — Кадзу никогда раньше не выпускал зубы, а тут вдруг ожёг коротким, грубым укусом и стиснул её бедра, вдавливая в кожу горячие ладони, будто пытаясь и её вдавить в себя крепче и жёстче, заставить прильнуть, потеряться в его руках, забыться, забыть, что вокруг дворец и интриги, опасности и враги, сделать так, чтобы для неё существовал только он один. И у него получалось. У него получалось так, что Мэй глухо всхлипнула в его требовательные, терзающие губы, до боли стискивая пальцами ткань на плечах. Лёгкие горели, воздуха уже не хватало, но Кадзу не хватало сильнее, и Мэй оторвалась от него, лишь когда дальше было уже невозможно. Задыхаясь, уткнулась лбом в плечо, вцепилась дрожащими пальцами. Оглушительно-громким казалось быстрое, прерывистое дыхание, стремительный и неровный стук сердца — его? её?.. Кадзу баюкал в объятиях, беспорядочно гладил спину, лопатки, плечи, сжал края юката… Кицунэ бессознательным движением выгнулась так, чтобы стянуть одежду было удобней, сама жадно потянулась к вороту — огладить ключицы, скользнуть ниже, увидеть, как мягко сияет в полумраке светлая кожа, ну же, пожалуйста… — Тише… — хрипло выдохнул ниндзя, накрывая её ладони и прижимая к груди. — Тише… Тише, нежная. Нельзя. Память донесла до Мэй запах мокрого снега и огни ночного города под ними, первый горячий поцелуй и вот такой же прерывистый, хрипловатый голос, от которого до сих пор по коже бежали крупные мурашки. — Сейчас дорвусь — отпустить не смогу… долго. Следы оставлю… Тебе неудобно будет… Он медленно, словно пробуя на вкус, словно мучая, нежно провел кончиками пальцев по ее шее. Мэй покорно запрокинула голову, прикрывая глаза от наслаждения. Кожа под его руками горела, пальцы немели, стискивая его плечи, пытаясь прижать сильнее, ближе, ближе. Кадзу наверняка ощущал под пальцами ее сумасшедший пульс, чувствовал, как она мелко дрожит — по кривоватой улыбке, мелькнувшей на тонких губах, видно, что чувствовал. — И ты устала. Не выдержишь. — Если бы не ласкающие ее пальцы, Мэй бы обязательно покраснела, но сейчас мысли куда-то девались, растворялись, оставляя только легкую, сладкую ласку. — Завтра день — дела делать надо, любезной быть, прикидываться. Выспаться нужно. Мэй глубоко, прерывисто выдохнула и устало уткнулась лицом ему в грудь (для этого пришлось сползти немножко ниже). — Да… Да, ты прав. Прости, я совсем… — Услышала раздражённый вздох («Любезная, хватит прощения просить, ты передо мной ни в чем не виновата») и едва различимо рассмеялась. — Молчу. Он мягко усмехнулся и легонько потянул её за ухо, будто немножко журя: — Отдыхай, хитрая. С тобой посижу, пока не заснешь. Пальцы ещё продолжали рассеянно теребить ворот его одежды, но уже замедлялись, успокаивались, замирали — теперь, в тёплых объятиях Кадзу, в коконе из его чуть шершавого, тихого голоса, все тревожные мысли упорхнули прочь, словно ночные бабочки, и на Мэй медленно наваливалась дремота. Кадзу тихонько баюкал и покачивал её в объятиях, словно маленькую, и… И это было так странно… О ней вообще кто-нибудь вот так заботился, как он? Разве только отец, когда она была совсем малышкой, но и то вряд ли: отца Мэй помнила как человека занятого, всегда хмурого и уставшего. У него были причины для этого: бедность, необходимость добывать пропитание каждый день, иногда голодные зимы. Позже, в окийя… Там это было не принято. Даже самые добрые наставницы были в первую очередь наставницами, а не матерями, не подругами. Самая большая нежность, которую Мэй видела в окийя — это когда иногда кто-нибудь из девушек вызывался расчесать ей волосы после бани, когда голова отдыхала от сложных и тяжелых причесок. Никто не держал её вот так на коленях, не баюкал, успокаивая и отгоняя прочь все страхи, наверное, с тех пор, как ей было лет пять. И это оказалось упоительно хорошо. Ощутить себя маленькой в чьих-то руках. Ощутить себя так, словно даже если сейчас в покои ворвётся армия рэйки — Кадзу обязательно её защитит. — Не бойся, пушистая, — доносился до неё, как сквозь густой туман, мягкий, размеренный голос, в такт медленным движениям его руки по её спине. — Опасного врага выбрала, но сама не хуже. Ты храбрее, чем сама о себе думаешь. Мёртвого плясать уговоришь, если надо будет. Куда захочешь проберешься. Упрямая, стойкая… С тем, что пережила, не каждый справится. А ты справилась. И дальше будешь. — Ладонь ласково скользнула по затылку, сжала, легонько массируя, и виска уже почти засыпающей кицунэ коснулись сухие, прохладные губы. — Я здесь, рядом. Буду столько, сколько понадоблюсь. «Значит — всегда…» — успела уже в дремоте подумать Мэй, прежде чем погрузиться в сон, словно в обжигающе-горячую ванну. Ей снился тихий дом без единого сквознячка, уютные отсветы от жарко горящего камина по стенам и размеренный звук, с каким скользит клинок по точильному камню, направляемый умелой, твёрдой рукой.