spectral

Где-то в промежутках между полночью и рассветом были моменты, когда, казалось, весь мир погружался в мрак. Это не было частым — случалось раз в месяц, если повезёт — в два, и всё же тяжело было не замечать их, особенно когда он пренебрегал сном, что было для него таким обычным делом, что он иногда этого даже не осознавал. Становилось абсолютно темно. Часто в такие моменты казалось, что ничего не оставалось рядом, не считая беспросветной, нескончаемой пустоты. Машинально тогда он вспоминал и вкус кошмаров, — эту их нестерпимую горечь, столь невыносимую и больную, что, думалось, она сжигала внутренности изнутри самой едкой, пламенной кислотой. Даже вспоминать это было неприятно, — эта чёртова фантомная боль появлялась каждый раз, пылая где-то внутри, словно настоящая. Не нравились ему такие дни от слова совсем. Ещё и предательская усталость накатывала мигом, — стоило любому источнику света скрыться во мгле, его сразу начинало клонить в сон. Нетрудно догадаться, как сильно то било по гордости: в конце концов, потеря бдительности не могла не сказываться плохо на его работе, — он не мог себе этого позволить, не говоря уже о том, что видеть в темноте было тяжело даже для него, как бы он этого не отрицал. Верно, ведь, как бы не хотелось спать и как бы не изматывали его нескончаемые бои... Защитник Якса должен был быть в строю несмотря ни на что, даже если и выходило у него не всегда. Всей душой не любил он эти тёмные ночи, в какие-то моменты бывшие такими бездушными, тихими, бессловесными, что это словно бы возвращало его на тысячу лет назад, в худшие моменты своей жизни, — но почему-то это не относилось к апрельским. Что-то в них было такое… Иное, странное, такое притягательное, что просто невозможно было оторваться, — темнота наоборот их красила, словно по волшебству. Тонкие ветви, на которых виднелись небольшие, только выросшие листья, пахли дождём. Он прошёл не так давно — может, с пару часов, если беседующие люди, что стояли у лестницы не так давно, не обманывали, — сейчас было около шести вечера, когда небо, наконец, просияло, оставив вместо туч и облаков лишь бледный серо-голубой небосвод с рыжим отливом. ...Ложью было бы сказать, что ему было плевать на всё. В конце концов, не только в плохом, но и в хорошем ключе он находил вещи, которые трогали за живое, и даже, пусть он и не любил разбрасываться своими эмоциями по их поводу без разбора, они заставляли его чувствовать себя лучше, — и то был далеко не только миндальный тофу, сколько бы он его не ел и как бы на нём одном не настаивал. В конце концов, даже приготовленный лучшим поваром, даже столь похожий на мягкий вкус снов… Были вещи, с которыми и он не мог сравниться. В конце концов, весна стала любимым временем для него. И даже не столько потому, что вдруг становилось теплей, не столько даже потому, что именно весной с него наконец-то сняли эти душащие хозяйские оковы, сколько просто… Потому что? Он действительно не знал, да и не считал, что был особый смысл в том, чтобы размышлять над этим. Это просто было временем, когда, так по-странному… но он чувствовал себя лучше. В Ли Юэ она всегда наступала быстро, — уже в марте растаивали остатки снежных перин, укрывавших земли Гео Архонта в зиму, а первые подснежники не заставляли себя ждать, прорастая в самых неожиданных местах. Словно бушующий торнадо, никогда она не запаздывала, как то часто бывало в других странах. Март был приятным месяцем. Конечно, он всё ещё был холоден: дующие со стороны Мондштадта ветра гуляли повсюду, вскидывая с бортов прибывших из Инадзумы кораблей засохшие кленовые листья с деревьев, которые водились в портовом городке на острове Рито в избытке — ярко красные, крупные, — такие только в гербарий и не иначе. Не то чтобы этот холод его особо волновал, на самом деле, но сохранить пару листьев на какой-то момент, если представится возможность, захотелось. Май был… просто не тем. Не было в нём того, что трогало бы за душу — конечно, распускались цветы, зеленели деревья, солнце грело сильнее, а холодные ветра отступали, сменяясь уже подступавшим летом… Но не находилось в нём той искры, того очарования, что тонким водопадом струилось сквозь пальцы, обволакивая их всей своей теплотой и нежным, приятным и чарующим ароматом. Апрельские ночи среди тех он любил больше всего. Ничто не смогло бы заставить его передумать. В конце концов, его не радовали ни зимние холода, ни летние знои, ни осенние дожди, как и не ненавидел он ни одни из них. Было глупо волноваться об этом. Но весна… пожалуй, была исключением из правил. Трудно было не думать о ней, ещё труднее — не дорожить. И даже не нужно было какой-то определённой причины. Просто, казалось, каждый раз эти в дни, когда ему было не по себе, когда он был обессилен, ранен, выживший все силы из своего тела, она спасала его, — напевая сквозь шелест листвы и ветра эту особенную мелодию, какую не мог сыграть ни один музыкант, когда-либо живший на свете. Не нужно было определённой причины и тому, что случались эти самые дни, когда у него не было сил. Было грубо и нечестно говорить, что Сяо не беспокоился ни о чём на протяжении тысячи лет, — и всё же он предпочитал выбирать именно эту фразу. Не так много нервотрёпки вызывали ежедневные битвы, которые по большей части были пустым звуком, раны, которые не могли его убить, стычки с людьми, которых он предпочёл бы не встречать, — он вполне мог это терпеть. Более того, с годами значимость всего этого существенно размывалась, не оставляя места пустым переживаниям, на которые он считал абсолютно абсурдным тратить время. Он не был человеком. В его жизни не было места для людских глупостей. И всё же некоторые события не могли не заставлять что-то в груди сжиматься, — туго и с силой, и, пусть и ненадолго, не бывало ещё так, чтобы это не оставляло свой отпечаток. Он не мог не вспоминать своё прошлое в такие моменты, стискивая копьё в руках до боли, до бледных костяшек, отказываясь поднимать взгляд на окружающий мир и сковывая его в доспехе своей маски, словно бы теряющий контроль над собственным телом на какие-то секунды, — он искренне ненавидел, когда это происходило. Было не так много вещей, которые вызывали в нём схожий прилив злости. Большая часть из них уже давно была мертва, — погребенная в небесах, рассыпавшаяся пеплом, как будто её никогда и не существовало, исчезнувшая навеки. Но не вспоминать было тяжело. Ещё тяжелее было пытаться забыть. Словно взбираясь на крутой склон, он срывался каждый раз до тех пор, пока попросту не устал пытаться: царапая ладони, ударяясь и ломая кости, лежащий подле невообразимо высокой скалы и истекающий кровью, не видящий за красной пеленой в глазах практически ничего, кроме испачканной травы, серого щебня и сухой земли… Невообразимо сложным было вычеркнуть из своей памяти то, что оставило на ней столь яркий след, приносящий мучения даже столетия спустя. Он прижимает ладонь ко лбу, осевший близ побережья на влажной траве одного из Тростниковых островов, запыхавшийся после боя, — было больно дышать, больно думать, — но он не мог перестать. Весь воздух словно бы исчезал под грузом неприкасаемой, эфемерной тяжести былых дней. Невозможно было остановиться, один раз пропустив мысль — самой неприятной была такая зависимость, самой болезненной и ненавистной ему. Меньшее, что он мог сделать тут же становилось апогеем, требующим столько сил, сколько никогда не будет возможным достать. Казалось, каждый шаг, что он делал вперёд, оборачивался вспять. Именно в один из таких моментов она появилась впервые. От неё пахло чем-то, что отдалённо напоминало запах глазурных лилий, а за длинной прядью сбоку от лица действительно виднелись белые цветы, о которых он никогда раньше даже не слышал. «Ин… тейват», да? Так она называла их? Бессмертные, застывшие во времени бутоны. Сколько же лет было тем, что она вплетала в прическу? Можно ли было их сосчитать? — Здравствуй, — сказала она ему тогда тихо и со спины, — он даже не сразу заметил. Простое слово, сказанное со всем спокойствием, со всей безмятежностью — казалось, бывшее заколдованным, даже не подумалось на мгновение фразой незнакомца. Её аура была удушающе тяжёлой, — непереносимой, немыслимой для кого-то, кто и слышать не мог о созданиях Бездны, — словно разрывавшая разум на куски, холодная, но вместе с тем пугающе дружелюбная, она не оставила бы и шанса кому-то, кто не обладал должной осторожностью и сноровкой. Всё, всё до последней мелочи указывало ему на то, что ей не стоило давать и слова. Охотник на демонов должен был быть лучшим противником для существа вроде неё. Он не сразу понял, что произошло — замялся, дрогнул, — а когда опомнился, мигом приставил ей к горлу копьё. Адепт всегда должен быть начеку, ругался он про себя, хмурясь и смотря той в глаза испепеляющим взглядом — сжимая губы так, что те побелели, тонкие и сухие: хотелось укусить их — больно, до крови, — на секунду подумалось, отрезвляющая боль хорошо бы его наказала. А потом Люмин медленно и спокойно вздохнула, будто бы уже готовая к такому, лёгким движением пальцев как ни в чем не бывало оглаживая лезвие — от острия к концу рукояти и снова обратно, при этом пристально разглядывая — ещё тогда изучая каждую мелочь в Коршуне, словно тот был экспонатом на выставке. Это было странным, это было грубым, он был возмущён до глубины души, когда, не рассчитав и надавив сильнее, пустил по белоснежному одеянию тонкую кровавую дорожку. Это была лишь царапина — крошечная, практически незаметная, если бы не её наряд, — но она так выделялась, была такой яркой в рыжине заходящего за горизонт солнца, что было сложно не пропустить в мыслях долю беспокойства. Что, если он потерял контроль? Что, если этот момент, когда эта чёрная, тягучая, липкая скверна, неизменно отравлявшая его тело день за днём, наконец, взяла своё? Неужели всё кончится… Так? — гадал он, тяжело сглатывая, казалось, даже переставший дышать на какой-то момент; замерший, застывший, будто каменная статуя… Он был полностью открыт, — в любой момент она могла перерезать ему горло, в любой момент могла проткнуть мечом сердце или лишить глаз. Но ничего не произошло. Он был не в себе. Она даже не шелохнулась. Она не переставала удивлять ещё с тех самых пор. — Все дороги ведут меня к тебе, Якса, — она говорила спокойно, без доли высокомерия или злобы, лишь с едва различимой нотой досады и тоски, — действительно, словно вела дружескую беседу, когда сделала шаг назад, а он не успел сделать рывок за ней следом. — Я… Ах, сейчас это не так важно. Нам нужно поговорить. Как сейчас он помнил волну непонимания, всколыхнувшуюся в нём: резкие слова, по обыкновению брошенные в порыве, выставленное в боевой стойке копьё. Как сейчас он помнил её отчуждённый взгляд, лёгкую улыбку и развевавшийся за спиной от ветра шарф. Она всегда была такой. Казалось, все люди, у которых была власть над кем-то, были в чём-то похожи, — в ауре своей, говоре или взглядах, — не так важно было, в чём именно. Не всегда он знал, что ему следовало делать; не всегда это в принципе было возможным понять. Одной из самых больших трудностей на его пути было научиться разбираться в ней. Это был невообразимо запутанный лабиринт, скручивающийся спиралью, плутавший ломаными, нечитаемыми тропами, каждый шаг по которым, казалось, мог оказаться фатальным: тысяча ловушек стояли в нём, ожидая свою жертву, и без того холодный воздух леденел среди изумрудных, цветущих и шипастых кустов красных роз, а время, казалось, шло на часы. Лишь чудо привело его к Люмин такой, которую он знал. В тот вечер было прохладно и сыро после дождя. Лучи закатного солнца вплетались в её наряд причудливыми оттенками, а глаза, отчего-то, были так тусклы и безжизненны, что на миг — на какой-то жалкий и несовершенный миг — ему стало плохо: закружилась голова, замерли вздохи… Всё, всё до последней мелочи указывало ему на то, что ей не стоило давать и слова. Убить. Убить на месте, стоило лишь увидеть. Сяо не знал, что пошло не так. То ли это собственное сердце дрогнуло при взгляде на ее тяжёлое, печальное в какой-то момент выражение лица, то ли это он не мог здраво мыслить, измождённый на редкость собственным разумом… Он не смог. Это был его крах. Он почти видел, как сгущался туман в кривых тропах этого её душистого лабиринта. Не было слова, которым можно было описать это чувство. Лишь одно можно было сказать в тот дождливый, холодный и сырой день. Люмин и не нужно было этих слов. Замерцавший в руках меч сказал всё за неё.

— Проиграешь, выиграешь — неважно. Ты не убьёшь меня, а я не убью тебя, — со вздохом говорит она, отходя ещё дальше. — Можно сказать, мы в одной лодке. Сражаться бессмысленно. Но ты не захочешь говорить иначе, да?..

Он качает головой. Он хочет на какую-то секунду отказаться, передумать…

Но это выше его сил, когда он понимает, откуда она. Это не занимает много времени.

Немногим больше уходит на то, чтобы упасть навзничь.

____________

Рассветы, как, впрочем, и закаты на постоялом дворе Ваншу всегда славились красотой. Гости часто приходили сюда, на балкон: посмотреть, понаблюдать за пейзажем, да и просто обсудить что-нибудь, — конечно, вид, открывавшийся на лежавшую вдали гавань и деревню Цинце тяжело было не назвать поразительным, особенно на время фестиваля, когда фонари в небе, казалось, описывали свою собственную картину, завораживающую, может, даже больше, чем можно было когда-нибудь представить. Всё еще казалось глупостью проводить этот праздник — украшать всё, запускать в небо тысячи свечей, которые придётся убирать месяцами, а после праздника тушить пожары, что появлялись из-за бумажных фонариков, словно по щелчку пальца. Сейчас они говорили, что это безопасно и не навредит и зяблику, а раньше? О том, что было раньше, было неприятно даже допустить мысль. Причём, на удивление, не только в этом случае. Верно, праздник Морских Фонарей был странен по всей своей сути, но было в высшей мере неприемлемо с его стороны отрицать, какой важной традицией тот был для жителей Ли Юэ. Он ведь обязан был защищать их, должен — даже ценой своей жизни, если то понадобится. Так он решил сам для себя. Никто не смог бы его переубедить, даже очень стараясь. Тем не менее, вид действительно был очень красив — не говоря уже о том, как приятно было коротать здесь дни. На самом деле нетрудно было догадаться, кто стоит за этим самым пристанищем для него, нетрудно было заметить, как Голдет за ним наблюдает — редко, мимолётом, совсем ненавязчиво, — он был уверен, они и сами давно догадались, что он знает. Но, по крайней мере, пока люди Цисин не доставляли ему проблем и не вмешивались в работу, он предпочитал их игнорировать. Кто еще мог предоставить ему такой дом, в конце концов? Дом, в котором он не должен был никому ничего обещать? Он сжимает губы, скрещивая руки на груди, пристально смотря вниз и детально рассматривая каждого человека, что попадался глазу. Когда-то это начало становиться каким-то незамысловатым увлечением — не то от скуки, не то так выходило случайно — позже он уже делал это, даже не задумываясь. Верно, ведь быть наблюдателем… Эта роль подходила ему больше всего. Зачастую он не интересовался людьми самими по себе, ему не было дела до большинства вещей, что происходили в мире: у него была его работа, его долг, и это, казалось, было всем, о чём он только мог грезить. Но весь мир снизу кипел жизнью, каждый день изменяясь, становясь лучше, хуже, ярче и тусклее, — это действительно походило на какую-то пьесу с тысячами актёров, меняющих разноцветные маски одну за другой, будто перчатки. Он не помнил, когда именно это началось. Для Сяо совсем не было редкостью увидеть на своем — самом верхнем — балконе какого-нибудь человека, будь то маленькие дети с встревоженно спешащими за ними матерями, мужчины в возрасте, задумчиво потирающие отросшую седеющую бороду или молодые парочки, приходящие полюбоваться закатом наедине, — кто-то считал это романтичным. Только недавним утром он наблюдал, как кто-то снова явился сюда, бурно с кем-то обсуждая происходящее в Инадзуме, недостаток денег, и, почему-то, креветки. Не сказать, что зрелище было из приятных, учитывая, что это как раз-таки был один из тех немногих моментов, в которые он позволял себе расслабиться и отдохнуть. Не редкостью бывало и то, что и эти его планы бывали в прах разгромлены парой часов позже — верно, ведь зачастую не могло ничего такого происходить просто так. Люмин планировала всё до каждой мелочи с пугающей чёткостью — весь Тейват планомерно становился её личной сценой, которую она использовала, как только могла, — кружась в танце, в столетнем балете, прелюдия которого закончилась совсем-совсем недавно — только лишь вместе с кем, как её близнец наконец-то распахнул глаза. Верно... Много воды утекло с тех пор, как они с ней встретились. Буйный, бьющий ключом ручей шёл и шёл неизвестной тропой, совсем не собираясь останавливаться. Что он мог сделать с этим? Бросить её и жить как прежде? Что она могла? Он и думать не хотел. Не один день ушёл на то, чтобы всё это привело к тому, чем являлось сейчас; не один год ушёл на то, чтобы каждая встреча с ней не заканчивалась окровавленными песком, землей и одеждой; не один раз он думал над тем, как её провести, ни в один из них не приходя к ответу. Короткий сухой вздох срывается с его губ, почти разрушая хрустальную стену переполненного умиротворением такого же хрустального мира, выстроенного с огромным трудом, множеством тщетных попыток и моментов, о которых он больше не хотел вспоминать. Он хотел пить. Может. Немного. Она появлялась раз в несколько лет. Как правило, от трёх до десяти, иногда — двадцати, ещё реже — раз в пару лет; впрочем, не так уж и важно то было, — он не особо умел различать, да и не то чтобы разница для кого-то вроде них двоих была шибко значимой. С мягкой улыбкой она ступала на землю, иногда шутливо склоняясь в элегантном реверансе. Она была принцессой, верно?.. Стоило уже перестать удивляться этому внезапному проявлению манер по отношению к нему: конечно, иногда это выглядело странно, пусть и смотрелось невероятно эффектно и красиво, и всё же… Он должен был держать лицо. Он не мог позволить себе быть таким, как бы этот дурацкий бьющийся в его голове колоколом голос не пытался взять над ним контроль. Время тянулось так незаметно, что сложно было не забывать, когда можно будет ждать, что рядом вновь откроется этот тёмный портал, искрящийся градиентом всех оттенков ночи, — чёрная дыра, из которой парой небольших шажков выйдет девушка, имя которой оседало на кончике языка, будто отрава — терпкая, колючая, вредная от слова абсолютно, но вместе с тем, казалось бы, настолько притягательная, что оторваться временами было просто невозможно. Иногда она появлялась совсем тихо, — сзади, — и даже его чутким инстинктам было сложно заприметить её в такие дни. Словно Люмин могла становиться невидимой, словно могла перестать существовать на какой-то момент, — испариться, исчезнуть в призрачной дымке. А затем вынырнуть из тумана так, словно никуда она и не уходила. С другой стороны, ведь и сам Сяо был таким же, верно? Каждый раз это было неожиданностью. Словно Люмин сама каждый раз подгадывала момент, когда он будет меньше всего готов — сидящий ли за тарелкой с тофу, тяжело ли дышащий посреди боя, спящий ли, прислонившись с стволу крупного дерева с раскидистой кроной, с которой было так легко слиться, позволив, наконец, себе минуту покоя. Каждый раз в ней что-то менялось — то другой цветок был вплетён в светлые волосы, то иначе лежали длинные пряди, спадающие на открытые ключицы, всё так же обтянутые черными лямками экзотического наряда, то новый меч блестел за спиной переливами серебристо-зелёного с легкой — практически неощутимой, если бы не запах, — ноткой красного. Не то чтобы это было так уж заметно, на самом деле — цветы всегда были одного сорта, волосы — одной длины и цвета, а мечи — всегда из нефрита, выкованные в форме катаны, тонкие, заточенные до предела. Было поразительно, с какой легкостью она управлялась с ними: редкие спарринги, что они с ней проводили ради развлечения, не могли оставить его равнодушным. Пожалуй, принцесса Бездны действительно имела право зваться достойным противником, как бы ни было нелепо это говорить. Неудивительно, что он был рад потренироваться с ней снова, когда та ненавязчиво и вскользь предложила ему в одну из нечастых встреч. С тех пор так и завелось, — в тихих, безлюдных местах близ заброшенной деревни по дороге к каменному лесу, они сражались без правил, тренируя и без того мастерски заученные приёмы и испытывая новые. Люмин было весело пробовать в руках копьё — она вертела его в руках с улыбкой, и даже несмотря на то, как нелепо то смотрелось наряду с её низким ростом, училась на удивление легко. Сам Сяо на уговоры не поддался и меч брать в руки отказался из принципа: в конце концов, не раз говорил он ей, ведь, даже выкованный из нефрита, даже бывший куда легче, чем его излюбленное копьё, он не смог бы сравниться с тем, а этот «интересный опыт», на который всё время ссылалась принцесса, совсем ему не прельщал. Ничто не давало ему возможности чувствовать себя так же свободно, как то делал Нефритовый Коршун, не только подаренный ему Властелином Камня, но и служивший верные века, что не могли забыться просто по щелчку пальцев — он настолько привык к нему, что любое другое оружие — даже то же копьё, казалось неправильным, совсем не тем, что было ему нужно. Верно, не так много вещей в Люмин менялось с каждой новой встречей, и это было чем-то, что он не мог предотвратить, как бы не постарался. В какие-то дни ему было интересно: менялся ли сам он? Находила ли она в том, как Адепт вёл себя, всё новые и новые изъяны, так сильно старающаяся сблизиться с ним, или же наоборот, — видела всё больше причин продолжать? Он никогда не ответил бы ей согласием на не многократные предложения пойти с ней — он знал это, был уверен в этом, как ни в чём другом. Это было то, что никогда не менялось в Сяо. В Люмин же… Мало что оставалось однозначным, еще меньше — предельно ясным. Он не знал, какие блюда ей нравились, он не знал, сколько ей на самом деле лет и каков был мир, из которого она родом — даже не мог и представить, — в то время как она, казалось, наблюдала за каждым днём его жизни, знающая про то, как он любит тофу, про то, как он дорожит своей преданностью к Мораксу, про множество прочих мелочей, о которых даже сам он временами вспоминал с трудом — кто знает, может быть, это и в самом деле было так. Сколько же глаз у этой девушки было по всему Тейвату? Сколько же всего она могла знать? Не так много менялось в Люмин с каждый встречей: и всё же раз за разом неизменным оставалось то, как она смотрела на него. Слегка снизу вверх, мягкими, ненавязчивыми взглядами она окидывала его, изредка, словно издеваясь, не сводя их с его собственного: иногда казалось, словно она могла гипнотизировать, внушать что-то против воли, столь непроницаемыми были мягкие черты лица, и столь чарующими были радужки, сверкающие под пушистыми ресницами и светлой чёлкой. Могла ли она заставить его разум забыть те ужасные дни? Нуждался ли он в том на самом деле? Бесконечно можно было гадать, бесконечно задавать эти вопросы, — с каким-то особенным благоговением те звучали в мыслях, отдаваясь эхом, вспоминающиеся множества, множества раз. Не сказать, что он был особо рад думать об этом, на самом деле — с другой стороны, в какие-то дни… отчего-то это было особенно важным. Но даже эти её прикрытые глаза, смотрящие не то с интересом, не то с толикой надменности, не могли дать ответа. Сяо привык видеть такие глаза совсем у других людей, — и не только людей, — но даже так что-то в этой девушке выделялось. Что-то отвратительное было в принцессе, словно спрятанное под кожей, надёжно скрытое за всеми движениями и десятками тысяч слов — что-то, что совсем сложно было разобрать даже ему; что-то, что она, казалось, не доверила бы никому сама. Люмин не была похожа ни на клишированного злодея, ни на молчаливую ему противоположность — не было в ней и в помине той же вопиющей яркости, тех же бьющихся через край амбиций или лживых и эмоциональных речей. По ней просто было видно сразу. Может, это выражалось в синяках под глазами, может, в изящной, но усталой походке, а может — и в плотно сжатых розоватых губах, — сложно было выделить что-то одно, всё было важным. Весь сам по себе её образ никак не вязался с тем, что, как оказалось, представлял из себя Эфир: чересчур добрый, улыбчивый, временами рассеянный, — иногда они казались совсем разными; людьми, которых никогда бы ничто не связало, не будь они близнецами. Это было неправильным. Это не укладывалось в голове. Но действительно сложно было не думать о ней. Будто каждое слово, которое она когда-либо произносила при нём, имело свой собственный, особенный вес, с которым должно было считаться. На то она и была принцессой, да? Или, может быть, играло что-то ещё? Сяо не знал. Сяо соврал бы, сказав, что ему не всё равно. Он просто плыл по течению, что с каждым днем, казалось, буйствовало всё сильнее и сильнее. Неумолимо широкая река со стремительной скоростью несла его от точки к точке, от порта к порту, и было неизвестно, когда пункт назначения был бы достигнут. Существовал ли он вообще? Может ли в принципе бессмертный к чему-то идти? В конце концов, всё равно каждый раз придётся искать что-то новое, вживаться в новые роли, может быть и разнящиеся, но по факту — ответвления всё одной же, — той, что была выдана ему множество, множество лет назад. Хотел ли он этого? У него не было выбора. Он не мог и мечтать о нём, — говорил он себе, — Адепты не мечтают. Это было вещью, которую не мог дать ни один из Архонтов: ни его бывший хозяин, ни Властелин Камня и даже ни Барбатос, одаривший его своим благословением и однажды — даже спасший чудной музыкой своей флейты, не могли помочь ему, не могли сказать, что делать дальше, даже намекнуть. Это просто было не их делом, и он не смел обращаться к ним, даже если бы это было что-то действительно серьёзное. Лишь он должен был решать. Делать этого он категорически не хотел. Не потому что сложно было что-то придумать, не потому что собственная гордость сжимала тело в стальных тисках и говорила «нет» и даже не потому что это его банально пугало, напрягало и дальше по нарастающей. Не было особенной как таковой причины, на самом деле: это просто было ещё одной вещью, с которой он определился для себя раз и навсегда ещё очень давно, — он просто не видел смысла думать об этом, да и, в общем-то, не собирался. А эти её мягкие, холодные и ледяные взгляды, брошенные ему из-под вьющейся блондинистой чёлки, всё так же не могли никак помочь. Это было просто игрой в ожидание — он выжидал момента, когда она спросит, чтобы рассказать всё, что лежало у него на душе веками, с каким-то особенным трепетом, — и ему даже не было важно, сколько бы лет прошло перед тем, когда бы ответ был получен. Иногда ей просто не нужно было говорить. Она это знала. Но иногда... Её слова были пугающе нужны. — Раньше мы были не разлей вода. Неудивительно, что он на нервах, — она свешивает ноги с уступа одним вечером после тренировки, задумчиво глядя на ночной пейзаж. Каменный лес был очень красивым, когда где-то вдали блестели светильники Южного Креста, готовящегося к отплытию утром. Она вспоминала фотографии, что принес ей один из магов: те, где Эфир с Мораксом стояли там, на вершине, где он отплывал в Инадзуму, где сражался за опустевший глаз бога на каком-то турнире. Может, если бы всё пошло по-другому… — Сейчас… всё иначе. Он не поймёт, пока не пройдет через то же, через что пришлось пройти мне. Были моменты, когда её голос не мог не завораживать. Он был высоким, мягким, очаровательным, — он совсем не должен был подходить человеку, который вёл армию за собой. Что же случилось с ней на самом деле? Почему он этого не знал? Что нужно было сделать, чтобы это выведать? — В любом случае, — фыркает тогда Люмин, дергая плечом и переводя тему. Её тёмно-синяя накидка развевалась на слабом ветру, а волосы, наверное, лезли в глаза. Такие кучерявые. — Спасибо, что спас его. Он не ответил внятно: хмыкнул что-то в сторону, бросив, что это чем-то было самим собой разумеющимся, правильным для него, как даже не столько охотника за демонами, сколько для человека. Он умолчал о том, как это было бы важно для неё. Он не хотел думать о том, что бы с ней стало. Ещё меньше ему хотелось давать ей самой повод считать, что она может помыкать им, как захочется. …Может, ради этого она и делала это всё? Чтобы обезопасить Эфира, надавив Сяо на чувство вины? Сколько ещё таких закадычных друзей было у Люмин? Последний вопрос, прозвучавший в голове, ударил будто ножом в спину: когда-то лёгкий укол с течением времени отравлял всё сильнее и сильнее. Он ломался в такие моменты. Он хотел узнать. Он не мог спросить. Они не могли зваться друзьями, тяжело было назвать их незнакомцами — они знали друг друга так долго, как не могли похвастаться ни одни друзья-смертные, и в то же время преступно мало, казалось, было им известно о себе самих же. Кем они приходились друг другу? Почему приходились вообще? Конечно, всё это можно было списать на волю судьбы; конечно, всё это могло произойти просто с легкой руки самой Люмин, решившей провести его вокруг пальца; конечно, всё это могло и в принципе не иметь за собой никакой подоплёки — он не знал, почему, а она ему не рассказывала, — даже не намекала. Не хотела? Скрывала? Иногда это раздражало. Не могло не раздражать. Он не мог ничего с этим сделать — это было в её руках. Это было смешно. Низко, — усмехается он себе в мыслях, опуская взгляд вниз, чувствуя, как прохлада ползёт по оголенному плечу табуном мелких мурашек. Много воды утекло с тех пор, как они встретились. Сяо был знаменитым Защитником Якса, последним из пятерых, охотником на демонов с руками в крови по самые плечи, живущий на свете не одну тысячу лет, лишь несколько из которых можно было с чистой совестью назвать хорошими. Он видел много: от простых чертят-хиличурлов до настоящих дьяволов, от чьих лиц у смертных замирало сердце, — его сложно было удивить. Но стоит Люмин улыбнуться в тот вечер со всей мягкостью и скрытой в глубине души добротой, прикрывая глаза и слегка краснея, — смолкая, оставляя их в полной тишине, которую не разрушали даже щебечущие снизу птицы, — и весь этот его выверенный годами опыт осыпается в прах тотчас. Такая её улыбка была похожа на что-то такое запретное, что-то такое неправильное, — что-то, чего в этом мире и в помине не должно быть, но всё же оно оказалось здесь, аккурат напротив, и не могло не возникать от одного взгляда на неё это странное чувство: тянущее в груди, тёплое, но такое далёкое. Не было слова, которым можно было бы описать его, словно разрывающее на части со всей силой и жестокостью, присущей Бездне, пожалуй, больше, чем кому бы то ни было во всем Тейвате. Очень редко она улыбалась ему так. Каждый раз это было пыткой, несравнимой ни с одним ранением, что он получал за последние годы, даже с самым тяжёлым из них. Каждый раз он чувствовал внутри себя этот раскол — и не была предела тому, как, казалось, это ломало его изнутри. Что хотело от него это чувство? Что оно значило? Зачем оно преследовало его? …Кто бы мог подумать, что однажды у охотника демонов появится слабость. Кто бы мог подумать, что он не убьёт её при первой встрече. Для кого угодно это бы звучало ужаснейшей из шуток — кто угодно бы на неё лишь скривился, если уж не рассмешенный поразительной глупостью, то удивлённый донельзя — как вообще можно было допустить столь дурацкую мысль? Да, он… действительно пропустил ошибку. Он признавал это. Это было чем-то, с чем он не мог поделать ничего. Это было чем-то, от чего он не мог отказаться просто так. И как бы досадно ни было допускать, что среди тысяч и их десятков существ, что он истребил на своих веках, оставался кто-то, кого он не смог бы больше даже поцарапать… Были вещи, которые просто нужно было принять.

— Часто ты делаешь это?

— …Время от времени.

— Смотреть на людей приятно, — она кладет ладони на щёки, мельком оглядывая жителей внизу. Гавань была шумным местом, он не любил приходить сюда. Ещё больше не хотелось ему наводить на себя неправильные слухи. — Кажется, будто весь мир в твоих руках, будто на ладони. Словно ты… как призрак. Словно ты больше ничего и никому не должен.

Даже самому себе, — недоговаривает она, — это он понимал и без слов.

Ни один из них не мог умереть. Но оба находили в смерти небывалое утешение.

Это было удивительной иронией.

________________ Апрельские ночи всегда были особенными. Каждый раз в них было что-то такое, что не встречалось ни в одних других; каждый раз они словно складывали расколотую душу воедино, точно самую простейшую загадку — и никакого труда им это не стоило, и ничего не требовали те взамен. Просто не могли. Когда-то лишь сил становилось больше, когда-то с души отлегал невообразимой тяжести камень, — в любом из случаев это не могло не облегчать груз на его душе. Сложно представить ношу бессмертного, ещё сложнее — жить с ней. Лишь одно не менялось: в такие ночи хотелось дышать полной грудью — в такие ночи казалось, что он действительно жил. И его жизнь была стоящей, была настоящей. Он мог отрицать это сколько угодно, но Сяо не мог не ценить их. Не мог не благодарить за все те моменты, когда, казалось, весь чёрный, душащий омут, в котором он неизменно тонул, вдруг заливался светом, если и вовсе не исчезал на какое-то время. Конечно, не простого «спасибо» стоили такие дни, не простыми словами и мыслями стоило обходиться. Для него это всегда было новой страницей, перевернув которую можно было изменить целый мир. Конечно, он бы этого никогда не признал вслух. Но в мыслях… В мыслях он мог позволить себе всё. В конце концов, было приятно осознавать, что что-то в этой жизни было неизменным: как его работа, как глаза Люмин, как эти самые апрельские ночи, будто каждый раз играющие новыми красками, словно всполохи сияющего неба, что совсем изредка виднелось у ледяных гор, — оно действительно было красивым, чарующим… Оно чертовски подходило ей. Конечно, иногда от этого было… не по себе. И всё же в большую часть таких дней он действительно мог не заботиться ни о чём — ни об ошибках прошлого, ни о старых врагах, ни о том, насколько неправильным было то, как они с принцессой общались. Он знал, что, по-хорошему, он давно должен был убить её. Так было бы правильно, — именно этого он сначала и хотел добиться. В конце концов, стоило перерезать её шею, только лишь почуяв этот разящий запах скверны: от принцессы Бездны веяло смертью на километры вперёд, это было тем, отворачиваться от чего было просто настоящей глупостью. А потом… Он и не заметил, как всё изменилось. Ни с того ни с сего один из самых страшных врагов, которые могли у него быть, стал чем-то большим, чем-то неизведанным, — кем-то, кого он не ожидал встретить в своей жизни от слова совсем. Кем-то… Очень дорогим. Кем-то, о чьей связи с ним не должен был узнать никто, — даже, казалось бы, её собственный брат. Она была загадкой, самым таинственным таинством — и это подстрекало, интересовало, — в какие-то моменты он действительно ловил себя на мысли, что ждёт следующей встречи с чем-то, отдалённо напоминающем придыхание, что было для Адепта настолько в новинку, что он всеми силами пытался отделаться от этих мыслей. Ведь нет, не мог он всё время идти у неё на поводу, — думал он. Он был сам по себе — это была истина, ничем не оспоримая, разумеющаяся сама собой, — он знал это, он был уверен в этом. Кто, если не защитник Якса мог быть убеждён в своих принципах настолько же, насколько был убеждён в них Сяо? Но почему-то именно в апреле — и только в апреле, — когда её визиты были так редки и до жестокого коротки, — отчего-то она казалась совсем другой: ближе к нему, чем когда-либо, дальше от Бездны сильнее, чем в любые моменты раньше. Иным чувствовал и он себя. Он сидит скрестив ноги на краю крыши постоялого двора, что была скрыта в ветвях высокого дерева, когда Люмин появляется снова. Она приходит сзади: тихо, практически незаметно, точно как в первый раз. Он даже не дёргается. — С днём рождения, — улыбается она, немного склоняясь, опиравшаяся на свои колени. Еще полшага — и она могла бы упасть, проскальзывает в мыслях с небывалым волнением. Почему он так переживал за неё? Когда это началось? С каких пор его воля ослабла настолько? — Было тяжело выделить время на сегодня. Это впервые, когда я прихожу сюда вовремя, да? — Люмин со вздохом склоняет голову, потирая пальцами подбородок. — Забавно вышло. Мы встречаемся так давно, а это первый раз, когда я поздравляю тебя правильно. Люмин вяло посмеивается, присаживаясь с ним рядом, свешивая с крыши худые ноги, обтянутые белыми чулками. Пряди волос по бокам от лица красиво свисают, когда она слегка наклоняется, вглядываясь в озеро, лежавшее там, вдалеке. Цветы всё так же выделяются в них, бывшие сегодня ещё красивее, чем обычно — такое было чувство, — бархатистые, белоснежные, с легким отливом синего на одном из лепестков, — ещё прекраснее они были в лучах весенней луны. — Мы с Дайнслейфом так и не смогли выбрать тебе хороший подарок тогда, так что пришлось импровизировать, — вздыхает она, удрученно опуская плечи. — Держу пари, он до сих пор недолюбливает тебя. Говорил, беспокоится за меня, а что в итоге? Оставил одним из первых, — фыркает Люмин куда-то в сторону, отвернувшись от него. Её оголенные плечи немного покраснели от прохлады, — с потеплением она переставала носить плащ, сменяя тот излюбленным шарфом. Она обняла их руками, неспешно растирая, после чего сложила ладони лодочкой вместе. — Наглец. Ты, между прочим, один из немногих, кто до сих пор не предал меня. Она не так много жаловалась, — да и рассказывала о себе лишь крупицы чего-то, что можно было сложить в единое полотно. Дайнслейфа, её старого спутника, он знал только с её слов — высокого, серьёзного и статного, ещё одного бессмертного с такой же блондинистой шевелюрой и туманнейшим прошлым, — он отдалённо напоминал ему саму Люмин. Была ли в том причина их ссоры? Вряд ли. Люмин перестала отзываться о нём хорошо с тех пор, как их пути разошлись. Он помнил первую их встречу послу того случая, — её опустошенный взгляд, сухие, сжатые и бледные губы. Движения её меча в тот день были особенно резки: казалось, она выиграла бой, даже не успев позволить тому начаться. Слишком жесток был её взгляд, слишком напряжено тело. Казалось, в тот день она могла смести на своем пути всё. Он меньшего и не ждал. Он и сам бы, наверное, поступил так же. И всё же… Думалось, чем больше Сяо узнавал, складывая по кусочкам этот огромный пазл, тем больше пробелов застывало в её истории. В самом деле, он и не надеялся услышать всю, прекрасно понимающий, насколько этот рассказ мог быть труден — и никогда не просил, даже если собственное любопытство отчаянно пыталось одолеть его волю, взять вверх. Но защитник Якса был непоколебим, — и сущим глупцом был тот, кто в этом сомневался. Тысячи лет были у них в запасе — торопиться не было нужды. Тайное всегда становится явным, в конце-концов. Как не скрывай, как не старайся, — это тоже было неизменным. Но в какие-то дни и слова принцессы не могли не находить в нём отклика. И даже неважно было, связано ли то было с тем, как редко он её видел, какой она была сама по себе, или с тем, что он всё-таки чувствовал к ней, насколько противоречивы были эти его чувства, — иногда это не волновало его. Как бывали вещи, о которых он не беспокоился никогда — считал глупостью само это занятие; как бывали вещи, волноваться о которых в какой-то момент просто становилось позорно. Она выдерживает небольшую паузу перед тем, как на её ладони что-то заискрится. Её магия была особенной, неземной, — на то она и прибыла сюда из иного мира, — но эти сверкающие крошечные звёзды на кончиках её пальцев, — голубые, фиолетовые, жёлтые, — завораживали каждый раз, стоило только взглянуть. Люмин никогда не переставала удивлять. Она сама была удивительной. — Мне нравится тепло, что исходит от них, — тихо говорит она, сжимая обеих ладонях что-то сверкающее, светящееся сквозь её пальцы мягким, золотистым нежным светом. И она протягивает это в его сторону парой секунд позже. — Мы с братом видели такие в одном из миров, в котором были: такие талисманы были там большой редкостью, — с плохо скрываемой тоской в голосе она слегка прикрывает глаза, быстро смаргивая подступившее наваждение. — Это... в самом деле очень важная вещь для меня. Но теперь… Думаю, я хочу отдать её тебе. Люмин улыбается, убирая одну руку и кладя её себе на колени. Казалось, словно светилась она сама: сияющая, тёплая, но вместе с тем неприступная и мрачная, сломанная где-то там, в глубине души. Он не любил беспокоиться о таких вещах, да и не очень разбирался в них, — это было чем-то, что было для него бесконечно далёким. И всё же чем-то Люмин напоминала ему себя самого: не сейчас, может, когда-то давно. Это казалось… удивительно печальным. Он вздыхает. Что-то звенит, светится на её руке. — Они немного напоминают этих кристальных бабочек здесь, в Ли Юэ, верно? В Бездне они, — она прикрывает глаза, видимо, мысленно представляя картинку, — да, пожалуй, совсем другие. — Похоже, — говорит он, рассматривая удивительное создание, плавно вылетевшее из ладоней принцессы: крошечное, едва ли размером с цветок в её волосах, оно было похоже на фею и на — действительно — бабочку одновременно, переливающееся в свете фонарей и медленно порхающее вокруг своей хозяйки, снова севшее ей на кончик пальца в какой-то момент. Он касается его непроизвольно — сам не замечая, как так происходит, когда их с Люмин пальцы мимолётом соприкасаются тоже, — и весь мир вдруг переворачивается вверх дном. Он чувствовал себя глупым ребёнком. На какой-то момент её глаза сверкнули в темноте, — яркие, светлые, — они показались самоцветами, бывшими ярче всех тех, что можно было найти в шахтах Разлома. Казалось, одним своим взглядом та могла осветить целый мир; казалось, одним своим взглядом она могла отогреть то, что было заморожено насмерть. Словно вся вселенная пыталась указать ему на одну-единственную, но такую очевидную и важную вещь. Странное существо закружилось вокруг звенящим ураганом, через несколько секунд оседая золотой подвеской с кулоном в виде четырехконечной звезды на её руке, словно настоящим чудом аура которой воплотилась в жизнь — разошедшаяся мягким ореолом, словно брызжущая вода. И действительно — словно круги на воде золотистые капли расходились рябью по воздуху, освещая ночную тьму, пока слабый ветер вился спиралью вокруг постоялого двора — такое было чувство, когда эта поистине невозможная магия заканчивала танцевать у них прямо на глазах. Люмин улыбалась. Для неё это не было чем-то новым, — очевидно, она просто наслаждалась. Он был… Удивлён. — Там считали, что они приносят удачу, — тихо усмехается она. — Мне, конечно, не слишком везло в последние пятьсот лет, — Люмин отклоняется назад, обращая взгляд к чистому, тёмному небу, пестрящему звёздами, окружившими белоснежный месяц, второй рукой вытянув перед собой блестящую подвеску, рассматривая её с каждого угла, насколько то было возможно в ночи — дотошная, как всегда, с долей облегчения думает он. — Но, я думаю, повезёт тебе. Позволишь? Она кивает на свой подарок ненавязчиво, словно бы украдкой подбираясь чуть ближе. Он не успевает ответить, прежде чем собственная шея заключается в плен тонких рук и холодной подвески: момент, когда она сцепляет застёжку, кажется особенно длинным, когда мимолетный выдох опаляет оголённую часть шеи, заставляя вздрогнуть, а короткие и вьющиеся пряди её волос щекочут плечи. Он теряется на какие-то секунды. В одну из них ему до жути хочется её обнять. Но всё кончается — и Люмин уходит, неспешно отрываясь, лёгким прыжком спрыгивая с крыши на балкон, где они могли бы свободно стоять, немо, одним взглядом говоря подойти. В какие-то моменты он просто не мог не слушать её. Или не могло его тело: как будто тяжёлая стальная цепь тысячью кругов оборачивалась вокруг него, оглушительно щёлкая запиравшимся на ключ замком. В какие-то моменты он был так слаб перед ней, что иногда то казалось почти что болезнью. — Уходишь? — Полагаю, у принцесс тоже есть свои заботы, — Люмин заправляет выбившую прядь за ухо, уделяя той какое-то преступное количество внимания. — Думаю, ты понимаешь, о чём я… Якса. Всей душой он не любил, когда она звала его так. — Я понимаю, — он опускает взгляд, снова цепляясь за тысячи раз изученную трещину на дощатом полу: каждый раз она резала ему взгляд, и каждый раз он смотрел именно на неё. Какая-то мерзкая волна тоски накатывает следом. Словно с каждым словом, что она говорила, приходило что-то такое неправильное, плохое… Что-то, что он совсем не должен был ощущать. — Надеюсь, ты хорошо провёл день, — она усмехается, поворачиваясь к балкону, чтобы насладиться видом в последний раз. — Не хотелось бы портить праздник, правильно? Он качает головой. Она кивает в ответ. Рваный, совсем тихий вздох остаётся скрытым в шёпоте листвы и украшений на фонарях. Портал открывается с тихим режущим звуком, похожим одновременно на шелест бумаги, деревянный скрип и лязг скрещённых мечей. Он осточертел ему, — он ненавидел в него смотреть. Словно бывший столь же гипнотизирующим, завораживающим, источающим тёмную энергию настолько сильно, что казалось, можно было задохнуться… Он был очередным напоминанием о том, что то, что делал он, было в корне неверным. А ещё каждый раз этот чёртов портал раз за разом забирал с собой и её. Его величайшую ошибку. Самого дорогого человека. Единственную, с которой иногда можно было… Просто забыться, не думая ни о чём. — Люмин, — зовёт он, когда носок её туфли уже почти было исчезает во тьме, словно бы осыпанной звёздной пылью. — Да? Было несколько причин, почему он так искренне ненавидел эту вещь. Последняя из них… была самой больной. — Спасибо тебе, — бросает он, пытаясь заставить себя отвернуться, заставить уйти. Неправильным, неправильным, неправильным было то, что он испытывал рядом с ней — он не мог с этим справляться. Он опасался. Но вновь, как и тогда, тело переставало слушаться его в моменты, когда он ворошил прошлое. Он замер, глядя, как уходит она. Он замер в ожидании не видеть её ещё дюжину лет. Почему-то это тоже казалось ошибкой. Он хотел поймать её. Он не хотел её отпускать. — За это, — он указывает на подарок, золотящийся на его шее неяркими переливами в свете луны. — …И за всё, что было до. Люмин посмеивается, разворачиваясь к нему как в замедленной съемке, словно танцуя, оборачиваясь вокруг себя будто в балете: посреди синих мазков небесного купола она выглядит, как статуэтка из музыкальной шкатулки; той самой шкатулки, которую всегда хочется держать рядом с собой, беречь, как зеницу ока, — но в один момент она обязательно бьётся. — Ты сегодня не перестаешь меня радовать, знаешь? Разве не должно быть наоборот? Где-то в промежутках между полночью и рассветом были моменты, когда, казалось, весь мир погружался в мрак: не видно было и единого светлячка уличных фонарей, факелов и костров хиличурлов, света в окнах и лагерях путешественников; оставалась лишь темнота — безмолвная, лишь шуршавшая редкими порывами ветра и листьями с травой, — освещенная лишь луной, одной, единственной и неповторимой. Ни одна из звёзд не была важной. В такие моменты можно было остаться лишь наедине с собой, с друг другом — и это была бы ночь, которая бы обязательно запомнилась надолго: даже не нужно было никаких слов и касаний, задушевных речей и разгорячённых шаловливых пальцев. Может, недолгое, может — совсем короткое, — не было особой разницы, сколько это длилось. Главное, что воспоминание впечатывалось в душу словно несколько раз обведённое самыми чёрными из чернил, — и невозможно было забыть его, невозможно не вспоминать. Он не успевает заметить, как она вновь оказывается рядом. Это было… той особенностью апрельских ночей, о которой он не очень любил думать. И всё же когда эти её мягкие, холодные ладони сжимают его собственные, переплетая пальцы, а глаза, смотрящие с небывалой раньше искрой, в совершенстве невинно моргают, гладя на него снизу вверх, это просто не может оставить его равнодушным. Будто мигом закрадывается куда-то столь глубоко, что никогда бы не получилось достать. Он не осознает, когда берёт её руки в ответ — совсем слабо, как будто те могли разбиться вдребезги, стоило надавить чуть сильней. Словно те были точно такими же хрустальными, как и мир у него в голове, — тонкие-тонкие, бледные, будто иней… Глупость, ну правда? Что же она делала с ним, честное слово. — Знаешь, я всегда мечтала, — срывается с её уст, пока, она, отрывая одну руку, оглаживает пальцами его щёку, плавно ведя к подбородку, мимолетом задерживаясь, какие-то жалкие доли секунды, на приоткрытых губах, — увидеть, как ты краснеешь. Это было удивительно красиво. Редко Люмин улыбалась ему по-доброму. Ещё реже улыбка была озорной. — Ты снова напомнил мне Дайна, — посмеивается она, слегка отступая — на один шаг, отставив одну ногу, плавно отнимая от него руки, прячущиеся где-то в складках белой юбки платья. — Он так сильно смущался, что это почти пугало. Как сейчас помню, как не понимала, что это с ним такое… Ох, он был ужасен даже в этом. Ты нравишься мне куда больше. …Что? Казалось, все люди, у которых была власть на кем-то, были в чём-то похожи, — в ауре своей, говоре или взглядах, — не так важно было, в чём именно. Но каждый раз сердце разрезало на чёртовы маленькие кусочки это её желание с ним поиграть: он не знал, лгала она или нет. Он не знал, что ему следовало делать. Хотелось ударить себя; может, это в самом деле был сон? Может, все его знания о них были ошибочны? Может, это был тот самый раз, когда он мог не отказывать себе ни в чем?.. Но ничто не смогло бы обмануть тысячелетний опыт. Они стоят так несколько мучительно долгих мгновений, когда с огромным усилием воли он решается двинуться ближе — и в ту же секунду она делает шаг назад. Совсем тихий, лёгкий, как перышко… Он казался самым жестоким издевательством на свете. Но говорил громче всех существовавших в мире фраз. Ведь даже если ему в самом деле хотелось чего-то большего, даже если — вдруг — это действительно скверна играла в нём, выставляя напоказ все эти низкие желания и мечты, как бы он не ненавидел их со всей пылкой злостью, что пряталась в хрустальном замке, заполняя самые высокие его башни… Иногда он и вправду был сущим идиотом. Боже. — О, это я просто так, к слову, — она посмеивается, скрещивая руки на груди точь-в-точь как он. — Всё ещё не хочешь пойти вместе? — Откажусь, — усмехается он, склоняя голову. «Откажусь», — усмехается он, едва приходя в себя. — Как видишь, снова. — Даже если сейчас защищать больше некого, да? — Мой ответ никогда не меняется. Не зазнавайся. — Неужели ты всё ещё злишься за тот раз? Эй, ты же знаешь, я не имею к этому никакого отношения! Это всё тот, рыжий из Фатуи, — выдыхает Люмин с досадой. — Ребёнком он был куда милее… — И всё же. Она строит обиженную мордашку, слегка надувая щёки и вжимая голову в плечи, смотря на него так, словно это было делом жизни и смерти — пойдет он с ней или нет. Это никогда не работало. — Даже за поцелуй? — спрашивает она, склоняя в голову и всё еще не отрывая от него взгляда. Шутит, верно. Очень смешно. Он осекается. Хмурится на мгновение, с болью во взгляде сжимая губы. Сжимает плечи в руках, с трудом поборов в себе желание отвернуться. …Не было слова, которым можно было описать это чувство. Он вскидывает брови, кидая на нее настолько говорящий взгляд, что Люмин не может сдержать смеха. — Ну, может быть, в другой раз, — она прячет улыбку в руках, слегка ссутулившись, когда отворачивается от него. — Не думаю, — он вздыхает. — Ты всё время говоришь это. — Ах! Как жаль, я ничего не слышу, ветер слишком сильный, — наигранно и нараспев говорит она, потягиваясь, вытянув руки вверх. — Как бы то ни было, но выбор за тобой. А теперь мне действительно пора. — Уже? Разве ты не собиралась дискутировать со мной на эту тему ещё два часа? — он выгибает бровь, вспоминая одну из прошлых их бесед на этот счёт, как всегда не закончившуюся ничем вразумительным: неясно, было то из-за упрямости Сяо или из-за настырности Люмин, но всё же факт был фактом. Ссориться они не умели: были, конечно, попытки, но все они быстро приминались как минимум тем, что забыть это было не то что легко — проще пареной репы. В конце концов, тяжело жить в обиде, когда вы видитесь раз в несколько лет. Это было… довольно логичным, как ни посмотри. — О, зачем? Я просто буду приходить к тебе во снах и мучить этой просьбой до тех пор, пока ты меня не убьёшь, — Люмин усмехается, смотря на него с вызовом. — Неутомимо и беспощадно. Знаешь же, я умею. Это словно порыв ветра. Не лёгкий бриз, не бушующий ураган… Это просто тот ветер, который дует точно лицо, уносящий за собой цветы и листья, заставляющий жмуриться, чтобы ничего не попало в глаза, он… совершенно обычный. И именно в этой его обычности и крылось самое неприятное. Просто Люмин пожимает плечами. Просто Люмин поправляет волосы. Просто Люмин смотрит на него с какой-то небывалой печалью в глазах. А затем — всё так же просто — она берёт и прощается. И это опять… Как-то уж удивительно больно. Он кивает вяло и с сожалением. Он не хочет этого делать. Но не в его власти решать, как поступать ей. Можно сказать… Это тоже было своего рода условным контрактом. — Тебе тоже, Сяо, — слышно, как она улыбается, кидая на него быстрый взгляд, перед тем, как сделать первый шаг в беспроглядную пустоту. — Спасибо. За всё, что было до… Да и за всё, что будет потом, — мимолётом и с лёгким смешком закрывая глаза Люмин прикладывает к губам кончик указательного пальца, затем опуская плечи и отворачиваясь совсем. — Ещё раз с днём рождения. И почему-то именно эта улыбка из всех, что она дарила ему, запоминается лучше всех остальных. Что-то в груди срывается с крючка, стоит ей сделать второй. Это всегда так, когда она уходит. Словно она забирает с собой кусок его души, — уносит не щадя, сжимая в руках с особенной жестокостью, а потом готовит из него ужин для себя самой же, смакуя каждый его кусочек там, за своим столом, пока догорают свечи и увядают букеты, застывшие в вазах стеклянными, безжизненными статуями. Всё, что угодно, казалось, она могла заставить танцевать под свою мелодию. Это всегда было больно. И ни одно из тех когда либо брошенных ими «до встречи»… никогда не помогало. В глазах предательски щиплет на третьем. Ему плевать на это до самого конца. Её рука дёргается к четвёртому. Он последний. — Я… буду ждать, — он говорит ей вслед. Тихо, хрипло, почти срываясь на шёпот. Редкость для него — быть таким эмоциональным. Редкость для него — позволять себе столько слов. Портал закрывается с оглушительным хлопком. Он не решается сдвинуться с места еще несколько минут. Казалось, весь мир перестал существовать на какое-то мгновение. Казалось, весь мир застыл перед тем, как он прошёл мимо места, в котором только что стояла она, оставившая после себя лишь тонкий след ауры, ведущий в никуда. Словно бельмо на глазу. Она забавлялась, поддразнивая его. Ещё с самого начала.

— Тебе знаком вкус победы, Сяо? — она склоняет голову, с безмятежной улыбкой слегка прикрывая глаза, пока не отрывает взгляда от горизонта вокруг: разглядывает горы Мондштадта, скалы Разлома, едва видный архипелаг где-то вдалеке, вглядываясь в каждую мелочь, словно бы действительно может заметить каждое пятно, что мельтешит вдали.

Может, так оно и было в самом деле.

Он перестал недооценивать её ещё с самой первой встречи.

— Он всегда так удивительно приятен… — продолжает она. — Иногда ужасно сложно устоять.

Так… было правильно.

Он вздыхает, вставая у балкона. Вечность он мог разрываться между двумя мирами. Вечность он мог сидеть здесь, одинаково проводя каждый из многочисленных дней. Вечность он мог встречать рассвет с одной единственной мыслью в голове — с загадкой, ответа на которую не знал никто, кроме него. Верно… Лишь он должен был решать. Сделать это… Может быть, и появился смысл. Он усмехается своим воспоминаниям. Мало что играло в его жизни столь большую роль, чтобы он запоминал всё, что с ним происходило; мало что играло в его жизни роль в принципе, чего было не сказать о Люмин. Но эти их встречи, даже до тех пор, как они стали чем-то постоянным… Сколько лет минуло с тех дней? Пятьсот? Больше? Он помнил каждую до последней мелочи: до каждого раза, когда они сражались, до каждого того дня, когда он не мог довериться ей хоть каплю, до каждого того дня, когда она просто молчаливо садилась рядом и столь же тихо уходила, не сказав и единого слова. Что же такого было в них? Что же оно делало с ним самим? Он не знал. Но узнать… было одним из самых сокровенных его желаний. «Призрак», говорила она, да? Хах. Не так уж далеко то было и от правды. Наблюдать за людьми и впрямь было приятно. Это успокаивало, это завораживало… В какой-то мере, смотря за остальными жильцами здесь, на какой-то момент могло показаться, что все эти его беды не столь существенны, если значимы вообще: раз за разом, день за днём люди, простые смертные, сталкивались с кучей вещей, разрушающих их жизни, склеивающих воедино, — и они не могли не волноваться о них так же, как то делал он, живущий тысячи лет, не человек в принципе, не могущий понять их, как не постарайся. Это не могло исцелить. Это не могло дать ему ничего такого особенного. Не так много ему в принципе хотелось знать. Всё это в основном касалось лишь одной единственной девушки. Её жизни, её прошлого… Её чувств. Было глупым убеждать себя в том, что он не понимает ничего в принципе. Было глупым убеждать себя в том, что это злило его так сильно: унизительное, казалось бы, неправильное в корне… То, что никогда не имело права проскользнуть у него голове даже самой шаловливой мыслью. Не в такие моменты он мог создавать эту клетку вокруг себя. Не в такие моменты он мог прятаться в хрустальном замке, как будто совершенно ничего не происходит, не выходя оттуда годами, вновь пряча лицо за своей излюбленной маской, что не расставалась с ним ни на день. Не в такие моменты всё было так легко, что от этого можно было просто сбежать. Что ж, сегодня… Он и не собирался. В конце концов, каждый раз в свой день рождения, каждый раз оказываясь здесь в полном, не нарушаемом ничем одиночестве, расставив руки и обхватывая ими балконный парапет и непрерывно вглядываясь в небо, точно как она изучая каждую деталь, что попадётся взгляду… Он оставался наедине со своей собственной ночью в середине апреля. В конце концов, это был особенный момент. Это был момент, несравнимый ни с каким другим. Но игра в ожидание могла быть бесконечной. И только поэтому именно в эту — и только в эту — прохладную, слегка ветренную, весеннюю ночь, когда не было слышно ни птичьего пения, ни собачьего лая, ни говоривших снизу людей… Он даёт себе обещание. Нечасто Сяо давал их, нечасто доверял кому-то настолько, чтобы до такого доходило, нечасто в принципе то было чем-то нужным, — но он всегда сдерживал своё слово. Чего бы ему это не стоило, каких жертв бы за собой не понесло. Поэтому, что бы не случилось, где бы он ни был, — ничто не смогло бы остановить его, заставить даже заколебаться. В конце концов, Властелин Камня тоже был таким же. До самой смерти он был честен, до самой смерти всё его существо можно было описать одним-единственным словом. Кем был Сяо, если бы не принимал это в счёт? Он был обязан ему не только жизнью, в конце концов, но и куда большим, чем просто лишь своё жалкое существо: личностью, амбициями… Остатками гордости, которую лишь чудом его прошлому хозяину не удалось разломать до конца. В конце концов, это было той вещью, в которой отчаянно нуждался не только он. Заслужила ли Люмин того, чтобы так о ней думать? Всю его предвзятость, так и звенящую во взгляде и голосе ещё с незапамятных времен, когда она подняла на него свой меч, попросив о помощи после? Всю эту его ложь самому себе в тех холодных днях января и дождливых вечерах сентября? Очевидно, нет. Может, когда-то давно, когда они не были так близки; может, когда-то давно, когда это всё было несерьёзным; может, когда-то давно, когда он и подумать не мог, что с ним может произойти что-то подобное. Может, когда-то давно, но точно, совершенно точно не сейчас. Не заслуживала она и пустых слов. Именно поэтому он должен был стать лучше. Именно поэтому… Сяо должен был дать этот шанс. И даже если это будет трудно, даже если он пропустит тысячу ран до того момента, даже если скверна свалит его с ног в какой-то момент… Он не мог просто сдаться сейчас. Были вещи, которые разумелись сами собой; были вещи, от которых нельзя было отвернуться. Уж точно не через чёртовы пятьсот лет. Хватка на дереве крепнет. В последний раз бросая взгляд вниз, он обращает тот на луну. Апрельские ночи всегда были особенными. Это были ночи, в которые жизнь была совсем иной; это были ночи, в которые было так до странного легко и просто где-то внутри, что душа рвалась в пляс; это были ночи, в которые он был свободен больше, чем когда-либо ещё. Это были ночи, в которые самой большой редкостью было встретить её. Не ту Люмин, которую он видел с окровавленным мечом в руках, возвышавшуюся сверху; не ту Люмин, которую он видел грустную и молчаливую, прислонившуюся спиной к его плечу и старавшуюся сдержать слёзы; не ту Люмин, которая одним строгим взглядом прогоняла от них своих же магов, когда те украдкой проходили за ней следом. Ближе к нему, чем когда-либо. Дальше от Бездны сильнее, чем в любые моменты раньше. Вздыхая, он смотрит на звезду у себя на шее. Золотая, яркая, отчего-то столь тёплая — она словно бы светилась в темноте ночи. Сияла изо всех своих сил, точно её глаза в тот несчастный момент, никак не выходивший из головы. Это была та Люмин, которую он мог представить сестрой Эфира. Это была та Люмин, которая была ему больше, чем подругой. Это была та Люмин, одного присутствия которой хватало, чтобы растопить самое ледяное сердце. В такие моменты он мог забыть обо всём, кроме неё. В такие моменты… Ничего не было важным больше. Словно все дожди, ветра и метели на душе в один миг остановились, замерли, столкнувшись с невидимой, непреодолимой стеной, которую не могло разрушить ничего: ни тяжести лет, ни груз воспоминаний, ни пламенная чернь порчи. Так неужели та Люмин, которую он знал, действительно так сильно отличалась от этой? Не было слова, которым можно было описать это чувство. Просто не могло существовать. Он хрипит себе под нос, чуть ли не закашлявшись. Понемногу светало. На какие-то моменты он закрыл глаза, мысленно возвращая себя в сегодняшнюю ночь, после чего выдохнул — неровно, протяжно, сипло, — выталкивая из души все сомнения, которые когда-либо его терзали. На секунду показалось, что весь воздух пропал из груди, когда стая птиц пролетела мимо в сторону гавани, устремляясь к рассвету. На секунду показалось… Больше не было пути назад. Не могло сравниться это чувство ни с одним другим. Сейчас ему хотелось дышать, как никогда. Сейчас он прожил бы сколько угодно, не оглядываясь ни на что. Потому что как бы не был хрупок замок внутри него, как бы не хотелось всегда оставаться в его стенах… распахнув высокие двери с оглушительным хлопком, сейчас он знал, что прятаться больше не мог. В конце концов, раскрывая вековой занавес, встречая этот рассвет и сжимая крошечный подарок в руке, он вспоминал эту самую каждую мелочь, что случалась тогда: вспоминал ее покрасневшие от холода руки, узор на тёмно-синей накидке, пучок, в который она собирала волосы, когда они тренировались… Фразы, которые она говорила ему в такие особенные дни. Не было слова, которым можно было описать это чувство. Не было слова, которым можно было описать то, что задевало самые тонкие струны души, игравшее на них мелодию, что была в тысячи крат прекраснее колыбелей, что пела весна. Не было слова, которым можно было описать это его желание быть с ней. …Нетрудно было догадаться, что за человеком была Верр Голдет; нетрудно было догадаться, чьей принцессой была Люмин. Одной из самой больших трудностей было научиться разбираться в ней. Самым сложным же испытанием на его пути… было узнать этого таинственного музыканта. Музыканта, чьи руки, такие тонкие и нежные, ещё совсем недавно обвивали его шею со всей своей мягкостью. Музыканта, каждое слово которого отдавалось в груди болезненным, чарующим эхом, завораживающим сильнее, чем любые фонари и фестивали. Музыканта, чьи медовые, светлые и искрящиеся таинственными бликами глаза никогда ещё не упускали шанса взглянуть точно в душу. Музыканта, моменты с которым были настолько дороги сердцу, что сложно было представить. Моменты с которым изменили до неузнаваемости эту сложную, неподъёмную и непомерно длинную жизнь. Моменты, ради которых хотелось жить; моменты, которые не смогла бы затмить ни одна ночь, бывшая даже в сто крат темнее этой. Он усмехается, зачёсывая чёлку назад. Может, иногда он мог полюбоваться видом и сам. У него ведь был день рождения, верно? Может, в какой-то из этих нескончаемых дней… Он мог подумать и о себе тоже. В конце концов, наконец-то это было чем-то очевидным. В конце концов, наконец-то он понимал. Где-то в промежутках между полночью и рассветом были моменты, когда всё погружалось в мрак, — и сейчас ему было плевать на них, как никогда. Потому что всегда были вещи, которые нужно было просто принять, были то ошибки, воспоминания или былые слова, что до сих пор отдавались в груди неприятной горечью. Потому что всегда что-то оставалось неизменным. Как пышные цветы в её волосах, как её мягкий и очаровательный голос; как прохладные порывы ветра в середине весны; как прекрасные черные и синие небеса апрельских ночей, несравнимые ни с какими другими. И потому что это самое чувство было в их числе. В конце концов, всё шло своим чередом. В конце концов, настала и его очередь. В конце концов, выбор… Выбор всегда был за ним. И он делает его. Чего бы это не стоило. Потому что именно это и было его обещанием. Потому что ложью было бы сказать, что ему было плевать на всё. Потому что Люмин могла понять его, как никто другой. Потому что Люмин не нужно было говорить об этом, чтобы появляться у него во снах. Потому что рядом с Люмин… Была важной лишь она одна. Где-то в промежутках между полночью и рассветом были моменты, когда звёзды сияли ярче, чем солнце. Где-то в промежутках между полночью и рассветом…

— За всё, что было до...

Он нашёл её. Полюбил её. И наконец-то… Наконец-то он видел чисто. Ведь не нужно было солнца, ведь не нужно было весны, — потому что здесь, стоя у балкона на постоялом дворе в лучах надвигающегося на Ли Юэ рассвета, спустя эти сотни и тысячи лет… Наконец-то всё было на своих местах. Наконец-то ничего не было лишним. И наконец-то... Вся его жизнь была по-настоящему правильной. — ...И за всё, что будет потом. И это было всем, о чем только можно было мечтать.