декабрь

серёжа ненавидел декабрь. ненавидел ужасно, кошмарно, до слёз в подушку, сжатых кулаков и нервного скуривания трёх сигарет за раз. не просто так конечно, причину ненависти он терпеть не мог ещё больше. не мог забыть, не думать, выкинуть из головы улыбку и звонкий смех, мягкие губы с привкусом табака и почему-то мяты, растрёпанные вечно волосы, прикрывающие лицо. серёжа не забывал никогда. ваня отпечатался в памяти поглощающим всё вокруг пятном, а на сердце уродливым незаживающим шрамом. он сделал декабрь самым незабываемым, невероятным и ярким, а потом превратил в самый ужасный кошмар. серёжа подарил ване счастье и своё сердце, но тот неуклюже выронил, разбив на тысячи мелких кусочков. нет, серёжа не любил ваню никогда. не целовал трепетно и нежно тёплые мятные губы, когда они прятались за многочисленными книжными стеллажами школьной библиотеки. никогда не грел замерзшие на морозе руки под его толстовкой, пока сидели в подъезде, и не путался пальцами в русых волосах, завороженно глядя в невероятно красивые и вечно задумчивые глаза. нет, не было такого, глупости. серёжа не любил ваню, нет. не любил, когда он провожал пешкова до дома к утру, после прогулок, полных подростковой беззаботности, пустых бутылок какого-то дешёвого алкоголя и пьяных поцелуев. серёжа терпеть не мог, когда ваня играл ему на старой, потрёпанной жизнью гитаре, песни собственного сочинения про их любовь, про время, проведённое вместе, про серёжину внешность зачем-то и про совместное будущее, которое так и не наступило. и серёжа совсем не смущался, когда слушал, и не лез зацеловывать ваню сразу после песни, и не говорил, что любит бесконечно сильно. серёжа просто ненавидел, когда ваня лез холодными стройными пальцами под футболку, считал невесомыми касаниями рёбра и прижимался к шее губами, целовал мокро и долго, сводя с ума. да, серёжа просто ненавидел всё это, до глубины души, просто невозможно и невероятно ненавидел. и он абсолютно точно не врал сам себе, нет. и нет, серёжа не чувствовал себя нужным и любимым только в ваниных крепких объятиях. и когда они прятались по запертым кабинетам, лишь бы урвать пару минут для поцелуев, горячих, импульсивных и по-подростковому неумелых. и когда гуляли по морозу до самого-самого утра, наплевав на домашку, родительские упрёки и даже комендантский час, потому что важнее искрившихся глаз и желанных тёплых губ друг друга, ничего на свете больше не было. и даже когда они на крыше вдвоём сидели, глядя на ночное звёздное небо, и ваня рассказывал ему разное, доверяя самые сокровенные, трепетные секреты и мечты. и когда ваня улыбался, невероятно счастливо, прикрываясь рукой по привычке, и когда серёжа эту руку убирал, дабы посмотреть на ванину, самую красивую улыбку. и когда на двоих делили последнюю в пачке сигарету, разбавляя горький никотин нежными поцелуями между затяжками. и серёжа совсем не рыдал в бесконечных истериках, после того как ваня одним вечером сказал, что переезжает навсегда. и не был опустошён настолько, что молча ушёл от него тогда, слушая в догонку оправдания, мол "так будет лучше" и много подобного. серёжа бы понял, если бы это было решение родителей и ване выбора не давали, но он сам сказал, что для него важнее и полезнее будет учёба в московском университете. да, вот так просто. тогда серёжа ещё и москву возненавидел, и университет этот треклятый, который отнял у него одного единственного и самого близкого, нужного и, в конце концов, любимого человека. ваня подарил разные воспоминания, но и от приятных, и от самых ужасных больно было почему-то одинаково. и серёжа никогда не признается себе, что это вовсе и не ненависть, ведь ему так легче. а ещё никогда больше не увидит ваню и каждый декабрь навсегда останется самым болезненным отпечатком прошлого.