Будни редактора

Бенедикт Меркурьевич Вересов облокотился задумчиво на дощатый забор. Редко он выбирался за ворота, и даже со второго этажа, где проживал на квартире, спускался нечасто. Ходить на службу Бенедикту Меркурьевичу было не надобно: с пером и чернилами он управлялся при свечах в собственной спальне, не снимая ночного колпака, а посыльных принимал в гостиной, накинув халат и вставив ступни в войлочные домашние туфли. С посетителями, пришедшими по делу, предпочитал вести переговоры в том же затрапезном виде, благо среди них практически не было нежных особ дамского полу, коих легко было бы смутить подобным неприличием. Прежде где-то раз в неделю в нанятом экипаже ездил он в типографию, дабы самолично проверить, как дела идут, но довольно скоро отказался от этой затеи, ибо и без подобных смотров всё шло, как по накатанной колее. Ежели возникали к кому вопросы, Бенедикт Меркурьевич крутил ручку новомодного изобретения – телефонного аппарата – и просил шуструю барышню соединить его, с кем было надобно. Нынче же, по случаю солнечной и неожиданно тёплой для осени погоды, Бенедикт Меркурьевич решился, наконец, совершить полезный для здоровья моцион. И вот теперь стоял, задумчиво глядя вдаль сквозь почти не спасавшие от близорукости стёкла. Одет был он в новенький, с иголочки, сюртук, пошитый у лучшего в городе Югове портного, холёная борода его была волосок к волоску причёсана, приглажена и сбрызнута французским одеколоном, а в руках он держал свежий нумер «Восточного обозрения». Собственно говоря, в провинциальном городе Югове выходили одновременно две газеты, отчаянно между собою конкурировавшие. Вересов являлся владельцем и главным редактором «Западного обозрения», нумера которого горожане приобретали с неохотою, разве что купленную на базаре селёдку завернуть. Страсть как обидна была людская неблагодарность Бенедикту Меркурьевичу, и тот, вглядываясь в заголовки издания-соперника, тщетно пытался понять, что же сам он делает не так. Над забором возникла сосредоточенная пёсья морда и заглянула через плечо Бенедикта Меркурьевича в развёрнутый печатный лист. Поведя мокрым носом в воздухе и приподняв край чёрной губы над острым клыком, зверь издал короткий глухой рык, выражая недовольство то ли какою-то заметкою в «Восточном обозрении», то ли резким французским ароматом, исходящим от редактора «Западного». Скорее, последним: уж лучше бы, как вечор за ужином, колбасой краковской пахнул, право слово! – Что, Полкан, не нравится? – оборотился к псу Бенедикт Меркурьевич, имея в виду всё же газету, – Вот и мне не нравится, а ничего не попишешь… – Доброго здоровьичка вам, Бенедикт Меркурьевич! – услышал вдруг Вересов знакомый голос. – И вам всяческих приятностей, Евсей Павлович, – отозвался он, впрочем, без особого удовольствия. С юговским мещанином Евсеем Кобылкиным разговаривать ему совсем не хотелось. Молодой человек, носивший картуз набекрень и один воротник заместо рубахи под засаленным сюртучишком, был рыж и щербат. Он мечтал о журналистской славе и не раз поставлял для газеты любопытные корреспонденции. Слог у него был неплох, однако брался он подчас за такие скользкие темы, что у добропорядочных читателей не только волосы под шляпами вставали дыбом, но и бороды начинали топорщиться во все стороны от ужаса и изумления. – Про кражу у купца Переслегина воза с живой рыбою прочли-с? – деликатно поинтересовался Евсей, кивнув на газетный лист в руках Вересова. – Прочёл, – вздохнул редактор. – Опять вперёд нас разнюхали, экие шельмецы! – А вот и не всё-с, – захихикал Евсей Кобылкин. – Небось я-то больше, чем они, о сём происшествии знаю-с. – Неужто можете сказать, кто вор? – недоверчиво присвистнул Бенедикт Меркурьевич. – Вестимо-с! – Вы надо мною, любезнейший, насмехаться изволите? Господин исправник не знает, частный сыщик, купцом нанятый, не ведает, а вам всё, как на ладони? Де ведь привираете! – Нисколько, Бенедикт Меркурьевич! Могу и свидетельские показания предоставить, что воз с рыбою украли две местные русалки. Лошадь они выпрягли, телегу бросили за ненадобностью, а всю рыбу на волю, в Волгу отпустили-с. – Для чего же они так поступили? – решил уточнить редактор. – В чём корысть? – Корысти никакой, из чистого озорства-с. Или, возможно, из жалости-с, ибо для русалки рыба – всё одно, что для человеческой бабы кошка-с. Полкан угрюмо зарычал – то ли упоминание кошки на него так воздействовало, то ли просто назойливый Евсей злил его неимоверно. Вот ведь – подходит к хозяину ближе некуда и мелет всякую чушь! – А иных новостей у вас, Евсей Павлович, нету? – поинтересовался Бенедикт Меркурьевич. – Таких, чтобы… без русалок. – Как не быть! Вот давеча крестьянка из села Старо-Вознесенского Лукерья Пшеницына, сбирая грибы, заплутала в чаще и повстречала лешего. Вернулась из лесу после семи дней отсутствия жива-здорова и даже опосля того, говорят, на сносях. – Да с чего же решили, что именно леший? Может, примстилось бабе. Или это был беглый каторжник. – Вот родит – и поймём. От лешего небось дитя будет с зелёными волосами-с. – Ежели родит с зелёными, тогда и напишешь о том, – недовольно буркнул Бенедикт Меркурьевич. – А пока вроде и не о чем. – Да, вот ещё был случай-с, – не унимался Евсей. – Девицу Веретенникову, имевшую неосторожность купаться в Волге, утащил на глубину огромный сом. – Мы же публиковали об этом, а потом давали опровержение, – вспомнил Вересов. – Девица-то жива! – Жива-с, – подтвердил Кобылкин. – О чём же ещё тут писать? – Так она, говорят, на сносях! И, похоже, вскорости начнёт метать икру. – Вот только девицы с икрою мне в газете не хватало! – охнул Бенедикт Меркурьевич. – Да ежели мы такое опубликуем, её папаша на нас в суд подаст за клевету. – Давайте я тогда про Дуняшу Семибратову вам напишу! – засуетился Евсей. – Там некому с вами судиться, она вдова и круглая сирота. А с нею весьма любопытная история приключилась. – Что там такого? – не ожидая ничего хорошего, спросил Вересов. – Да повадился к той Дуняше в окно заползать по ночам некий змий. Никто из соседей, правда, не видел, оборачивался ли он в её постели добрым молодцем, но говорят – она теперича… – На сносях! – договорил, догадавшись, Бенедикт Меркурьевич. – Вот именно-с! – Тьфу! Что же, Евсей Павлович, все истории у вас об одном и том же? – Вовсе о разном, Бенедикт Меркурьевич, – обиделся Кобылкин. – Да тут ещё такое дело-с, – зашептал он. – Змий тот – ведь не какой-нибудь проходимец, а сам, извините меня, Велес – древнее языческое божество. Полкан за забором недовольно зарычал, хотя о кошках вроде бы речи уже не шло, а Бенедикт Меркурьевич поморщился, зябко повёл плечами и в сердцах смял нумер «Восточного обозрения» в бумажный ком. Тот, отброшенный в сторону, исчез без следа. – Ну… это вы, батенька, зря наговариваете, – упрекнул он Евсея. – С чего бы тому Велесу, даже если предположить, что он не ваша досужая выдумка, к каким-то легкомысленным вдовушкам в окна шастать! Не его, стало быть, категория… – Да отчего ж вам, Бенедикт Меркурьевич, ни одна моя новость не пришлась по нраву-с… – тяжко вздохнул Кобылкин. – Ладно, пригладив бороду, промолвил редактор. – Про русалок с рыбою распиши поцветистее, да поторопись – в завтрашний нумер сия корреспонденция пойдёт. – Я мигом-с! – пообещал Евсей и, поправив картуз на рыжей голове, умчался. Бенедикт Меркурьевич с виноватым лицом обернулся к пристально взирающему на него печальными карими глазами Полкану. – Ты же не думаешь, что это правда – то, что Евсей наплёл… про Дуняшу эту, змия и прочие глупости? А, Полкаша… Пёс фыркнул, помотал ушастой головой и легко перепрыгнул через забор. Крутнувшись в воздухе, он приземлился рядом с Бенедиктом Меркурьевичем уже в облике темноволосого кареглазого юноши, одетого в трико, как у циркачей, и жилет на меху. – Кто ж тебя знает, – с усмешкой, похожей на оскал, произнёс он. – Змием обернуться для тебя – раз плюнуть. А об остальном – не ведаю. – Врёт Евсей, как сивый мерин, – сказал, как припечатал, Вересов, он же Велес, вынужденный в сей просвещённый век скрывать свою божественную сущность и проживать кусок жизни обличье человека, да ещё и не шибко удачливого, чтобы никто не смекнул, что к чему. – Почто мне какая-то глупая баба, коли у меня ты есть, Полкаша. – Да ладно, это я в шутку. Конечно, верю тебе, – проговорил Полкан, ластясь к нему. – Поосторожней, милый, увидят же. – Увидят-то не меня, а собаку. Нешто я прохожим глаза не отведу! А Евсея, если снова станет пустяки болтать да на тебя заглядываться, как пить дать, укушу!