tornerai

баки снятся кошмары. — вам снятся кошмары? - едва ли заинтересованный, но все же мягкий тон. — нет. — мы с вами давно общаемся. я знаю, когда вы врете. баки врёт. нагло, в открытую, не скрывая, но идет до конца, даже мускулом на лице не поведя. баки снятся кошмары, на самом деле. один хуже другого. кажется, что он почти не спит, перестав отличать сны от реальности. перестав прислушиваться к собственному разуму. к собственному телу, просыпаясь каждую ночь в ужасе, страхе, отвращении. одеяло неприятно липнет к мокрой коже, а грудная клетка отказывается раскрываться, пуская кислород в кровь. баки задыхается. часто, улавливая нотки панических атак. может, это они и есть — ему просто не с чем сравнить. свобода, которую ему дали, теперь оплетает его горло плотным жгутом, напоминая, что быть свободным — значит брать ответственность. за поступки, за эмоции, за других людей. свобода выворачивает внутренности в детском волнении, когда приходится жить заново. когда приходится выстраивать новые нейронные и социальные связи. когда он уже трахнул земо, но еще не осознал этого, тщательно замуровывая это воспоминание в бетон из стойкости и безразличия. да, баки снятся кошмары. такие, где земо полностью обнажен, но вместо желания и жаркого подчинения его торс опоясывает кровавое месиво. и виной тому — баки. собственноручно выцарапывает, вырезает тонкие полосы на плоском животе. и все глубже, с каждой секундой. порезы становятся ощутимее, мягче. позволяют крови течь бурным потоком, а истошные крики еще долго напоминают о себе звоном в ушах. баки ненавидит просыпаться. ненавидит засыпать, чувствуя себя разбитым. пьет много, часто, бутылками. пьет, чтобы забыть, что делал, когда был зимним солдатом. как кровь и другие внутренности разлетались по разным сторонам, оставались на стенах, на полу, на лезвии ножа. на лице баки. и ему даже кажется, когда он просыпается, что его руки в крови, что все одеяло, простынь и мягкий матрас - склизко хлюпают, наполненные кровью мучеников, которые отдали жизнь за ужасные идеалы. теперь баки спит на полу. задыхается духотой своего личного ада, от жара адского пламени рвет грудную клетку, у баки горят глаза, жжет слизистую и пережимает горло от накатывающих слез, сдерживать которые он больше не в силах. рыдает громко, с воем, растирая лицо мокрыми ладонями. истерика не прекращается еще пару часов, пока изнеможденным он не вспоминает молитву. лежит, свернувшись калачиком, покачиваясь убаюкивающе, и шепчет в пустоту, глаза прикрывая. и в холодном, влажном сне приходит спасение. образ размытый, но дающий надежду. снова земо, только без гнили и разорваных кусочков кожи. он бледен, под глазами заложились темнеющие круги, но на лице улыбка. приятная улыбка, баки она нравится. вызывает что-то теплое внутри. и тепло это стекает вниз, опаляя желудок. закручивает тугой узел внизу живота. земо облизывается и это выбивает из баки стон. тихий, наяву. и кончает баки тоже на яву, просыпаясь только утром, обнаруживая влажные светлые следы на шортах и простыни. — черт... - выдыхает баки, разминая плечи от жесткости пола. но, на удивление, голова становится светлой, ясной. такой, какой бывает, когда выспишься. и это становится облегчением. мокрые, приятные сны, наряду с обезглавливанием и морем крови. баки ждет ночи, снова и снова, перетерпевая истерику, чтобы окунуться в сладостный омут зеленых глаз. разве что, со временем сны становятся грубее, ожесточеннее, а земо в них кажется еще более далеким, размытым, мутным, как рябь на воде. и ничто более не помогает, не спасает. и баки злится, ненавидит свой травмированный мозг и физическую потребность в осуществлении утренних миражей. потому что всё нутро баки кричит о том, что нельзя останавливаться. нельзя искоренять последние остатки здравого смысла, хоть они и растворены в образах о недавнем сексе. баки уверен, что именно он всему виной. единственный настолько притягательный поток эмоций и чувств за много лет, больше ничто не вызывало в нем такого отклика. ненависть. она прожгла грудину, от осознания, у кого придется просить помощи. и баки сопротивляется, баки грызет пальцы в нервных противоречиях, когда снова не может уснуть. когда дорожки из слез неприятно стягивают кожу на лице. когда мышцы сокращаются в судороге. когда луна бледно освещает полоску холодного пола в его квартире. баки проглатывает эту простую истину — ему нужно к нему. в него. зажевывает её собственными ногтями и кожей на губах. просто терпит, выцарапывая из памяти яркие образы. и пах скручивает тянущей болью. сладкой, медленно разливающейся в яйцах, перерастающей в возбуждение. баки кусает угол подушки, прижимая её к себе, зажимая между ног коленями. и сознание едко, противно ухмыляется, шипя прямо в ухо, что это повторится. очень скоро, и не раз. и баки сдается. соглашается, для собственного спокойствия еще пару ночей проводя в бессоннице и кошмарах наяву. в крови, в удушающих вине и страхе. а потом твердым кулаком стучится в дверь к земо. и этот стук, словно удар молотком на суде. он приговорен. приговорен к смертной казни, к вечным пыткам и страданиям в личном аду. а земо его адвокат. * баки падает перед ним на колени, совершенно не ощущая глухую боль. голову смиренно опускает, прикрывая подрагивающие веки. "tu tornerai da me con le mani giunte" земо разочарованно вздыхает, с горечью осознавая свою правоту. разглядывает спутанные, но все такие же мягкие волосы баки, отстраненно ведет взглядом по напряженным плечам, судорожно вздымающейся груди, по сложенным в молитве рукам.

tornerai da me...

и баки снова молится, действительно, губы беззвучно твердят знакомые слова на русском, а огрубевшие пальцы разжимаются, тянутся к поясу земо. сжимают его бока, притягивая ближе. баки утыкается лбом в мягкий и теплый живот так, будто прикладывается к мощам, будто земо святой. будто его тело — тело иисуса на распятье. и по щекам снова текут слезы, баки обнимает земо за талию, стискивая челюсти, судорожно всхлипывая, вдыхая знакомый запах. теперь он готов задохнуться. и он задыхается, не в силах протолкнуть в глотку хоть немного воздуха. истерика душит, ломает шею, выворачивает наизнанку. и земо растерянно хлопает ресницами, не решаясь произнести ни слова. только тонкими пальцами зарывается в темные пряди, оглаживая макушку баки. и тот окончательно срывается от этого жеста. кричит, что есть мочи, раздирая глотку. заливается рыданиями, дыша тяжело, через раз, опаляя горячим дыханием тонкую полоску кожи на животе земо. и это не предел, — баки продолжает комкать ткань его домашней футболки, невольно задирая её края выше. баки трясёт от собственной ничтожности. звал земо жалким, только на коленях молит прощенья за все грехи у своего врага не он. баки тоже жалок. они оба. только у земо хватило мужества не показывать то, что находится внутри. не раскрывать, не вскрывать старые раны и шрамы. он их запрятал глубоко, убеждая всех вокруг, что ничего не произошло. баки так не может. ему нужно искупить вину. ему нужно прощение. и когда крики утихают, а поглаживания по голове становятся все увереннее, мягче, нежнее, легкие вдруг раскрываются, позволяя вновь дышать полной грудью. и баки дышит. дышит, едва касаясь губами кожи на животе земо. и это, почему-то, нравится. баки прижимается губами плотнее, чувствует жар, биение сердца. оно, кажется, чуть быстрее, чем обычно. и он не смотрит земо в глаза, потому что тогда его исповедь будет не искренней. и земо позволяет продолжить. позволяет поцеловать вокруг пупка, влажно лизнуть дорожку темных волосков. и до ушей баки доносится сладкий вздох. его тянут за волосы, но не настойчиво. просто дают понять, что это позволено. что земо не против, и сейчас — самое время. в голове мелькают картинки из снов, страшные крики и бесконечные страдания. а потом снова — улыбка земо. и баки понимает, для чего пришел сюда. не пришел, — приполз. понимает, что нужно сделать, и этого искренне хочется. от предвкушения сводит внутреннюю сторону бедер, заставляя вздрогнуть. баки оглаживает большими пальцами ребра земо, чувствуя ладонями, как они становятся четче, вырисовываются на молочном полотне. ведет кончиками пальцев выше под футболкой, очерчивает отвердевшие соски, чуть сжимает их, языком плашмя проходясь от края шорт до грудины. земо задыхается, точно как баки, его ведет чуть назад, но под поясницей прочный край стола. он опирается о него одной рукой, второй не прекращая массировать кожу головы баки. не давая ему возможности отстраниться, перестать тереться отросшей щетиной о живот. она чуть царапает чувствительную кожу, а длинные волосы, — наоборот, — щекотят. баки пользуется этой расслабленностью, шмыгает носом, упиваясь нарастающим возбуждением. земо хорошо, он уверен, потому что в подбородок упирается недвусмысленно твердеющий бугорок. и баки не может, не хочет прекращать. целует край шорт, покусывает жесткую ткань, опускает ладони ниже, давит на тазовые косточки и от этого простого движения сносит крышу. от того, как кожа проминается под пальцами. от того, как земо подает бедрами вперед. от того, что он уже пару минут точно не дышит. втягивает живот рефлекторно, губу закусывая. баки влажно выцеловывает следы от резинки шорт, когда стягивает их ниже, обнажая лобок. выдыхает горячечно, обхватывая круглые, подтянутые ягодицы. вжимается носом в жесткие волосы, окончательно избавляя земо от белья. голова кружится от бесконечной важности происходящего. от собственной искрящейся страсти. желания задушить земо удовольствием и злостью. как же ненавистно для него признавать поражение. заглатывать вместе с членом, когда баки обхватывает его живой ладонью. смазывает слюной, облизывая со всех сторон. и земо задушенно стонет, волосы баки из руки выпуская. закусывает ребро ладони, напрягая мышцы бедер. они чуть подрагивают, сообщая о правильности происходящего. о том, что никто и слова не скажет после. что потом баки сможет, как ни в чем не бывало, натянуть маску безразличия и пытаться впечатать земо в ближайшую стену, чтобы раздробить хрупкие кости. чтобы разможжить череп, навсегда теряя связь с последним из его спасений. чтобы в глазах перестала биться жизнь, а баки вернулся в преисподню. а пока он давится членом, надавливая им на корень языка, и слюна наполняет рот, как у бешеной псины, позволяя свободно скользить от самого основания до головки. выцеловывая её, теребя кончиком языка уздечку, впитывая, запоминая, как земо от этого плавится. как широко у него открыт рот, как сухо и жарко он дышит, часто облизывая губы. как закатывает глаза, голову откидывая назад, как шепчет что-то на разных языках. и баки удается вычленить из этого потока неразборчивости быстрое и невнятное русское "da". "da, da" оно повторяется снова, и баки кажется, что он может кончить от этого произношения. баки кажется, что уже пару раз. сочно причмокивает, когда выпускает член изо рта, дрочит земо живой рукой, а гладкие пластины вибраниума скользят по мягким и стройным ляжкам, взъерошивая светлые волоски, сжимая нежную податливую кожу от колена до паха. и баки решается поднять взгляд голубых, сейчас совсем стеклянных, глаз. ошарашенно и жадно сглатывает слюну со смазкой, когда видит гладкие игибы шеи. синяки и укусы совсем сошли, оставляя лишь бледность и россыпь родинок. баки нужно больше, он молча тянет край футболки вверх и, слава богам, земо понимает намек, между делом скидывая с себя ненужную ткань. обнажает плоскую грудь, едва заметный рельеф на животе, который становится чётче, когда баки берет в рот. не на долго, вновь отстраняясь. и земо шипит, снова вцепляется в отросшие волосы баки, тянет его на себя утыкаясь влажной головкой в пухлые губы. зажмуривается болезненно, нервно скалясь. — соси, с-сука... - выдыхает земо почти на идеальном русском и у баки пелена перед глазами наворачивается. пульсирующая, горячая. послушно приоткрывает рот, высовывая язык. ведет им от бархатной мошонки до узкой дырочки уретры. земо обхватывает основание члена поверх мокрых пальцев и нагло водит им по губам, по щекам, похлопывает по языку, вновь толкаясь в раскрытый рот. земо смотрит, неотрывно, улавливает каждое мгновение, хоть пространство вокруг и плывет, а собственное дыхание кажется настолько громким и оглушающим, - оно звучит где-то в голове, смешиваясь с шумом крови, - что он не слышит, как баки сам по-немногу стонет. тихо, самозабвенно закрыв глаза, явно наслаждаясь процессом. обсасывает пульсирующую плоть со всех сторон, выводит каждую венку, плотнее сжимает кольцо из пальцев на стволе, буквально выжимая из земо оргазм. втягивает щеки, высасывая вязкое и теплое семя. и, как бы не хотелось сплюнуть, баки глотает. глотает вместе с ненавистью, с ужасом, страхом, разочарованием, кошмарами и бесконечными терзаниями. потому что иначе никак не избавиться от этого липкого чувства вины. а земо вздрагивает крупно, в пояснице прогибаясь, краснея, выстанывая на выдохе, когда сладкие судороги отпускают из цепкой хватки. когда баки отпускает его еще твердый член, поднимаясь на ноги. и земо замечает темное влажное пятно, расползающееся по джинсам баки. замечает его растеряный вгляд и желание оправдаться, но земо не нужны оправдания. не после такого. — эта херня, - все же начинает баки, едва ли незаметно уклоняясь от прикосновений земо, — она постоянно происходит... но договорить не успевает, потому что земо таки хватает его за шею, смотрит то прямо в глаза, то на покрасневшие губы. знает, что целовать не станет, даже не пытается больше, но говорит что-то важное, и руку тянет к ширинке баки. — трахни меня. и все пройдет. и баки не может не послушаться, хоть и точно знает, что земо врет. это видно по глазам, по ухмылке, которую он пытался скрыть. он пытается привязать его к себе этой очередной близостью. баки это понимает после долгого и бесполезного курса психотерапии, но решает разобраться с этим позже. решает просто поверить земо на слово, прекрасно понимая, что он еще вернется к нему, умоляя, со сложенными руками.