Часовня

      Закатное солнце окрашивало небольшую лесную опушку, точно посредине которой величественно возвышалась католическая часовня. Лица Осаму и Чуи, которые завороженно оглядывали старое построение и свободную от деревьев и кустов местность, тоже поменяли свой естественный цвет, будто их щеки окрасились не от последних лучей солнца, а от яркого зазорного румянца.       Построенная больше века назад часовня, постоянно находилась в центре внимания у детей и подростков, страстно жаждущих острых ощущений и кипящего в мозгах адреналина. Дети, живущие в самых близко расположенных к всеобщей "достопримечательности", населённых пунктах, собирались в небольшие компании и все вместе ходили в это жуткое, по мнению взрослого поколения место. Вскоре, окончательно потеряв страх и всякое чувство стыда, втайне от родителей и опекунов, оставались на ночь. Конечно, беспокойные туши взрослых тысячи раз упрекали себя за столь безответственный поступок – оставить своё до ужаса любопытное дитё без присмотра.       Вскоре поняв, что острых ощущений и развеяния своей извечной скуки, они не дождутся, старая и обшарпанная со всех сторон часовня, стала своеобразным местом, в котором детишки собирались, чтобы побродить по округе.       Но недавно приехавшие на отдых с семьями за город Осаму и Чуя, конечно же этого не знали.       Свою сногсшибательную идею, сегодня утром выявил Накахара, который загорелся желанием посетить это жуткое, по словам девочки место, которая одиноко сидела на скамейке, что была сколочена на скорую руку: из двух пеньков и доски, по которой пальцами, к сожалению, не провести – стопроцентная гарантия подцепить занозу. Эта же девочка и поведала свою историю о старшем брате, который отвёл, и оставил совсем одну, одиноко стоящую посредине поляны, позволяя смотреть ей в спину зловещими глазами, что с жадностью поглощали её хрупкую фигурку. По её словам, одним там оставаться и вправду жутко.       Дазай, который и представления не имел, что поблизости есть что-то интересное, как, например, часовня, отнюдь не имел желания никуда идти. Остались бы дома, поиграли в приставку, потаскали бы с кухни свежих кексов, что ещё может быть лучше, думалось ему. Но он всегда был слаб перед таким Чуей. Тем, в котором зарождалось небывалое даже в азартных играх, предвкушение чего-то интересного. Того, что размешает скучные и однообразные будни, в которых есть только вечные игры и похожие друг на друга разговоры.       Чуя всю дорогу к таинственному месту никак не мог унять своё бушующее в венах и будоражащее мозг любопытство. Трещал до заплетающегося языка и первого подзатыльника, которым Дазаю пришлось его наградить.       Громоздкие еловые стволы были обмотаны по несколько раз крепкой веревкой, похожей на канат. Природной невнимательности и похуизму Чуи, пришлось несколько посторониться, чтобы в его возбуждённую голову, мыслящую о совсем ином, смогла пробиться вопящая во всю глотку настороженность.       Решив не заострять внимание на мелочах, он свернул с асфальтированной дороги, которая вела прямиком в небольшой посёлок окружённый лесом на протоптанную десятками ног тропу. Еловые ветки, с сыпавшейся с них хвоей, срослись с друг другом, образовывая своеобразную арку, идти в которую определенно не хотелось. Не видя конца тропы, можно пройти сколько угодно, думал Чуя, смотря в тёмную арку еловых веток, конец которой был тёмный, темнее пожалуй только будущего каждого из них.       Чуя на плотном серьёзе хотел развернутся и сказать Дазаю, мол, прости чувак, я переоценил себя, и мне стрёмно, но тешить гордость своего любимого друга очень уж не хочется. Не хочется видеть лицо, искривлённое в разочаровании, и глазами, ранее выглядящими пустыми и неизвестными, с выражением "а я говорил".       А сейчас, стоя перед возвышающейся над ними католической часовней, Чуе хочется взять за грудки Чую Накахару из прошлого и хорошенько так встряхнуть, чтобы никогда и ни за что не шёл на поводу своей гордости и желании не разочаровать Дазая.       Часовня была относительно стара и ничем не примечательна. Высотой примерно метров в десять, потресканный камень, на котором растёт давний мох, вместо черепицы – элементарные доски, скорее всего давно прогнившие от многочисленных выпадений осадков. Деревянный крест, висящий над распахнутыми в немом приглашении дверьми, немного накренен влево. Бывший кислотно-оранжевым закат, сейчас окрашивает опушку, окружённую лесом в кроваво-красный.       Лицо Чуи мертвенно бледное, но закатное солнце делает ему одолжение, скрывая его страх и желание поскорее смыться из этого места. Оказывает услугу перед Дазаем, который и не выглядит чем-то обеспокоенным. Беспечный и равнодушный вид, который он всегда на себя цепляет, не выдаёт никаких эмоций, даже намека на чёртов страх или панику!       Ведь, если так признаться, то Чуя не просто так затеял этот поход в неизвестность. Была главная цель: растормошить Дазая. Чтобы тот отпустил себя и показал уязвимость хотя бы при Чуе. Чуе, который готов на всё, лишь бы оказаться хоть раз жилеткой для слез, да хоть грёбаной губкой, которая впитает в себя каждую слезинку, чтобы понять ту боль, что этот придурок носит с собой ежечасно. Нет, ежесекундно! А тот постоянно цепляет на себя свою личину хладнокровного типа, которого ничего не волнует, но Чуя знает, что это далеко не так. В глубокой задумчивости, в пол уха послушав рассказ девочки на скамейке, Накахара ничего не испытал. Ни капли сочувствия предельно долгому и эмоциональному рассказу, а глаза, что были чуть ли не на мокром месте и вовсе проигнорировал.       Его мысли занимала совершенно не девочка с её страшной и жуткой часовней. Уже утром, Чуя понял, что это как вариант вывести одного равнодушного ублюдка на эмоции.       Сейчас же, эта идея кажется максимально дурной, какой она и была с самого её зарождения. Но Чуя, одурманенный надеждой, не думал ни о чем, кроме Дазая.       Внезапно одна дверца запахнулась и распахнулась обратно, будто взбушевался сильный ветер. Чуя вздрогнул и почувствовал, что к его горлу подкатывает склизкий ком.       Неподвижные верхушки деревьев и не колышущаяся трава подтверждают, что никакого внезапного порыва ветра вовсе не было.       – Чуя? Всё хорошо? – раздался над ухом, Чуя уверен, что притворно обеспокоенный голос. Он обернулся за своё плечо.       Дазай стоял позади него, глядя при этом так любопытно, будто наблюдает за лабораторной крысой, на которой ставит опыт.       – Всё...       Чуя не успевает ответить. Его прирывает жуткий скрежет, доносившийся изнутри часовни. Будто длинными, отросшими ногтями царапали деревянную поверхность, при этом медленно, стараясь вызвать острое желание закрыть уши пальцами, а лучше вообще отрезать.       Паника захлестнула Чую настолько, что он и забыть успел, что не один. Ему бы очень хотелось узнать, какое у Дазая выражение лица. Удивлен ли он? Испуган? А может, даже в ужасе?       Как только он хотел это проверить, его телефон, покоящийся в кармане шорт, издал которую вибрацию.       Кому-то показалось бы, что сейчас вообще не до этого и проверять телефон – это последнее, что делал бы нормальный человек в подобной ситуации. Но Чуя не предупредил родителей и через стучащий в горле страх, достал телефон.       Его сердце пропустило удар и по обескровленному лицу скатилась капля пота. Уведомление было только одно.

Дазай:

«Чуя, а где ты?»