именинник

      Теперь в груди ебошит кровью не сердце, а драм-машина. Он улыбается, пошатываясь на носках. Так неудобно — подошва гнётся едва-едва:       «Драм-машина…»       Чёртова машина драмы, что всё вокруг превращает в спёкшиеся пепелища: и семью, и друзей, и его самого. Всё, кроме обстоятельных рук его зверя.       Кстати о них.       Ивар улыбается широко и пьяно. Пошатываясь, привстаёт на носках чтобы стать еще ближе к лицу. И разевает свой рот.       Большой Медведь действует на опережение:       — Клянусь, если ты заикнёшься про торт и свистелки, то мы прямо сейчас пойдём обратно в гостиную. И никаких подарков, — голос почти правдоподобно строг, но влажная пелена на зрачках выдаёт его с потрохами.       Выдаёт целиком и сразу в оцинкованный таз с громким плюханьем требухи по краям. Выдают и руки, отпустившие волосы. Брякающие теперь пряжкой и наглаживающие полоску кожи между мятых хлопковых пол и поясом джинс. Тёплые. Где-то внутри от них мурлычется сладко и делается хорошо.       Протестующе Ивар машет головой: возвращаться в гостиную не хочется. В гостиную хочется даже меньше, чем плошку жидкого золота в глотку. Даже меньше, чем публичную на площади порку. Приватную, в общем-то, тоже. Под карманом и без того уже печёт парой распускающихся отпечатков ладони. Наверняка как стоп-сигнал красных. Наверняка добавящих ещё больше мути медвежьему взгляду, видь тот их сейчас.       Он моргает, на несколько долгих мгновений скрываясь под веками от ярко-василькового гипноза и резкого света подвесных ламп. Как мало, оказывается, нужно времени чтобы разворотить и познать его микрокосм.       Если спрятаться от васильков удаётся, то что делать с пудрой и мускусом тела, от сочетания которых башню рвёт всякий раз, — не понятно.       — Скажешь тоже. И не планировал. — Врёт Ивар снова и беззастенчиво.       — Ну так?       — Я хочу…       Разница температур колет нагие стежки, и первое, что хочется на самом деле — отдёрнуть от двери руки от двери чтобы прикрыться. Ладоней только не хватит. Их бы штук десять еще, и всё равно постоперационный розовый стыд будет проглядывать промеж пальцев.

***

      Так чего же он хочет?       Какой сложный, со всех сторон любопытный вопрос. Да очень много чего, честно сказать.       Хочет новые ботинки в свою небольшую, но тем не менее нежно любимую коллекцию. Что-нибудь чёрное и по щиколотки, со стальными колпаками в носах и грубой подошвой. Только не «мартинсы»! Ради всего святого, только не их! Можно подумать, в мире существует только одна фирма, штампующая околоармейскую жёсткую кожу для околофетишистов.       Хочет на неделю куда-нибудь к солнцу. Туда, где море и растут оранжевые сочные апельсины, которые ему совершенно нельзя, и которые он продолжает есть, покрываясь чешущимися красными корками и отекая чудовищно. Хочет гигантских местных креветок с длинными усами и розовым мясом. Откручивать их лупоглазы бошки хочет и изляпать отпечатками винный бокал.       «Люби меня,» — хочет, и совсем некультурно слизывать с пальцев лимонный сок под медвежьи косые взгляды и ворчливое:       — Ты варвар, Ивар. Ты совершенно не умеешь вести себя за столом.       Умеет конечно: Аслауг всех их старательно натаскивала на этикет, но клал Ивар на эти умения.       Быть варваром в окружении хрусталей — выбор осознанный.       Обгореть хочет и много смеяться. И каждую, ну хотя бы через одну, «ну пожалуйста, Зверь…», ночь терроризировать соседние номера. Отдаться с души начиная под ладони и губы, под прячущийся за ними горячий, ничего не стесняющийся язык. Хочет лёгкий фанк поцелуев и долгой вступительной ласки. Хочет ритмично-размашистой прямой бочки шлепков кожи о кожу. Нарастающих, переходящих в дребезг откровенно жестокого агротеха. Чтобы совсем не нежно и в слёзы. Чтобы рука крепко держалась в волосах, жала в простынь лицом. Чтобы колени ползли в стороны по гладкости отельного сатина. Чтобы было так хорошо, что, кажется, вот он — конец. Дальше только в стратосферу к ёбанным звёздам.       «Люби меня! Ну!»       Хочет лежать потом минут где-то с пять заполненным всё ещё. Побыть немного зажатым между матрацем и чужой грудной клеткой. Чувствовать набитую дыханием в рот длинную чёлку, тяжесть, скользкую под животом ткань. Вертеть где-то на самом краю запыхавшегося сознания забавную мысль о том, что любому другому за «Кончай, мелкая сучка!» он бы не просто снёс ко всем блядским чертям лицо, а выгрыз кадык, не дожидаясь дополнительных указаний.       «Ну может и сучка. Что ж теперь делать? С каждым иной раз бывает. Не такая, правда, и мелкая. Сантиметров десять разницы. Не важно… Кстати, ты любишь меня?»       Хочет вытребовать позволение на сигарету. Плевать, что в номере настрого запрещено курить: вон таблички висят. Хочет стоять, опершись нагишом на подоконник и стряхивать пепел в кофейную чашку. Может, разделить её на двоих. Иногда его просят разделить её на двоих и есть в этом какая-то странная романтика.       Иногда его просят достать из пачки целую. Иногда после целой его берут снова пока не стянулся. Рядом с перепачканной чашкой, закинув на толстый пластик коленом для большей удобности.       — Пить хочешь?       Стоп. Перемотка. Ставь композицию на репит.       — Хочу.       «И пить. И тебя. Ещё раз. Много раз. Люби меня!»       И игнорировать на утро осуждающие прицокивания в лифте — хочет тоже. «Можно подумать, вы ни разу громко и под винишком не трахались, дорогие поборники нравственности. Нет? Да что вы? Многое потеряли. Попробуйте, и мир заиграет новыми красками.»       Хочет защитить наконец хренов проект про хреновы авторские изобразительно-выразительные в хреновом романе дедули Кинга. Хренова Кинга (прости, чувак, ты исписался). Да побыстрее, и уйти в академ под предлогом очередной реабилитации. Иначе есть все шансы, что очень скоро он взорвется и попытается пооткручивать уже не креветочные, а бошки декану факультета или, что куда вероятней, его внучку. Невозможному, невыносимому, в-каждой-мать-его-дырке-затычке старосте группы Альфреду.       Хочет новую «плойку», в которую ему не с кем теперь играть, но…       «Любите меня!»       Хочет серебристую штангу в язык. Лет с пятнадцати уже как, но не может никак решиться.       Хочет перестать вздрагивать и покрываться липким потом всякий раз, когда на встречную полосу выезжает фура. Или рейсовый автобус. Или что угодно ещё больше «шевроле матиз» габаритами. Хочет перестать видеть сны про красное месиво на приборной панели и маму. В красном месиве и на приборной панели маму.       Хочет не сжимать в руке сервировочный нож для масла, не давать Сигурду тех обещаний, которые уже никогда не забрать. Чтобы всё их склочное внутрисемейное дерьмо исчезло хочет, но это уже из разряда фантастики. Почти всё это из разряда фантастики. Кроме, пожалуй, креветок и старой доброй трёпки на истощение. О последней, к счастью, не нужно долго просить.       «Сильнее люби меня! Покажи мне небо и звёзды! Покажи мне рок-н-ролл! Боже… Блядство! Как мне с тобой хорошо!»

***

      Он охает в кулак, раздуваясь ноздрями: больно. В спине уже начало тянуть, скручивая мышцы. Перед возвращением за стол надо бы завернуть к аптечке, намазать её каким-нибудь анальгетиком из имеющихся.       — Намазать... — Ивар из отражения давит ухмылку. Ивар из комнаты отворачивается от дверцы шкафа.       Какое отличное слово. Превосходное просто.       — Намазать надо бы спину. — Опять и не вовремя вспоминается отсутствие именинного торта и то, куда можно было бы намазать снятые с коржей сливки.       Намазать, выпятиться шире вверх и кончить ещё раз. Ещё пару чудесных раз кончить, раскрываясь и цепляя зубами край наволочки. Выпачкать спермой уже не медвежью ладонь, не натянутые между коленок джинсы, а хренов египетский хлопок. Белоснежный, как и полотенца в ванной. Как и халаты в ванной. Как и всё банно-постельное в лофте. Его зверь любит белый.       С хрена ли он, кстати, назван египетским? И чем он настолько ценен, хлопок этот, раз Большой Медведь над ним так трясётся, запрещая есть апельсины в постели?       Откажется? Нет, не сможет. Без шансов. Ивар умеет быть чрезвычайно убедительным, когда чего-то очень хочет. Убедительным и очаровательным.       Неглаженная футболка из стопки отлично сочетается с его до красного затёртыми губами. С подозрительного вида скользким пятном на штанине, увы, не совсем.       Надо опять переодеваться.       «Блядство! Сучье, мать его, ебучее блядство!»       Но сперва Ивар откроет, всё-таки, окна в спальне и подарит себе акт именинного вероломства и вопиющего непослушания. Влезет на подоконник, затащит следом ноги, прихватывая их по очереди под коленями, и вытянет одну-две штуки своих золотых «Мальборо».       Достанет их из мятой пачки, припрятанной специально для подобных вероломств в ящике под бельём и свёртками носков. Спортивных и тоже белых. Специально высоких чтобы фирменные логотипы «пумы» и «найка» выглядывали из-под голенищ.       Кто бы знал, что есть кинки и на такую вот херь.       Ему ли заламывать руки?