Саквояж

      Изощрённее всякой пытки в мире может быть обман зрения. Иллюзия жизни на фоне мёртвого, самонадеянно пытающаяся заставить верить в ложь, как пластиковые цветы в вазе с водой или крем на заплесневелом деревянном хлебе.       Кадзуха тихо плетётся по коридору, оставив обувь на коврике, будто кто-то может его наругать. Заглядывает на кухню – на столе ещё стоит вазочка с песочным печеньем, а на полу в углу миска для кота. Несколько недель назад в неё были высыпаны остатки сухого корма, с тех пор в квартире ни разу не был вскрыт новый пакет, даже запах кошачьей еды полностью выветрился в открытое окно. Здесь запрещено оставлять окна надолго открытыми, а ветер гуляет вольно, будто не гость, а хозяин. Кот должен был быть внутри, а ветер снаружи, если считаться с логикой, но Кадзуха встретил полностью вывернутую ситуацию.       От холода по шее бегут мурашки, поэтому парень быстрее закрывает окно и проходит дальше, в спальню, мимо гостиной. Щёлкает дверная ручка, и Кадзуха трусливо заглядывает внутрь, словно кто-то ждёт его здесь. На полу всё так же расстелен толстый тёплый ковёр с выцвевшим орнаментом. Прежним его местом обитания была помойка возле многоэтажки, но Томо он так понравился, что он вместе с Кадзухой поднял его в свою квартиру, отстирал, залив водой всю ванную, и уложил на своём полу ещё влажным. По этой причине паркет под ним и рядом вздулся, в особенности на стыках, местами даже плесенью пошёл. Тот же комод, на котором стоит вышитый цветами саквояж – он был куплен на блошином рынке за гроши. Рядом стоит керамическая копилка в виде поросёнка с трещиной под ухом. Раньше она исполняла свой долг по назначению, позднее Томо стал складывать в неё и пуговицы, и скрепки, и лезвия – всё, что гремело. Копилкотерапия помогала успокоиться, порой вечер не был вечером без звука падения чего-то металлического в керамическое кладбище. Ближе к краю мостится башенка из книг с рассказами и стихотворениями, из-под корешков их торчат нитки, из жёлтых срезов торчат стикеры-закладки и стебли сухоцветов и листьев. Томо выходил из себя каждый раз, когда эта башня рухала с комода, но упорно продолжал строить заново, меняя лишь книги местами, и всё равно она ровно не стояла никогда.       Над кроватью обоев не видно из-за постеров, объявлений, сорваных со столбов, рекламных афиш любимых фильмов. Кадзуха иногда шутил про то, что в Томо играет дух бродяги, которому нравится спать на улице, и тот заливисто смеялся, признаваясь, что ему действительно нравится собирать макулатуру и совмещать несовместимое. Он всегда был не от мира сего, но и Кадзуха "своим" нигде не выглядел, потому и сошлись.       Самым колоритным и современным в тесной комнате выглядел халат на гвоздике. По рукавам его текли синие реки и летали великие драконы, срывая листву с деревьев, бегали неровные строчки, торчали нити. Томо не преуспел ни в одном хобби, но каждое из них трепетно любил, потому что себя с другими не сравнивал, и своего кривого косого дракона считал очень даже симпатичным на испорченой ткани. Главное, что носить удобно и что он понимает, что ему хотелось изобразить, а если другие не вникают в его творчество – пусть идут лесом. Кадзухе всегда нравился этот халат. Он выглядит живее всех других вещей в комнате, моложе томиков японских поэтов, изящнее чужестранных статуэток на столе, краше штор с затяжками. Но несмотря на разлитую по комнате солянку самых разных предметов, она выглядит живой и родной, потому что выглядит так, будто в ней кто-то да живёт. Нарушает приятную глазу и разуму картинку только пыль, собравшаяся здесь за время отсутствия человеческого дыхания в помещении, испортила красивую сказку о счастливом прошлом. Здесь же всё – от пятен на зеркале до мусора в пепельнице – всё убедительно показывает признаки жизнедеятельности. Тяжело поверить в то, что здесь никого нет.       Нос невольно покалывает. На подушке лежит отключеный телефон, а в пепельнице – прожжённая симка. Вот почему на сообщения не отвечал. Кадзуха долго надеялся и трепетно ждал, искал взглядом знакомые черты на улице, в университете, спрашивал знакомых, строчил во все чаты, но его Томо исчез без следа. Цветочно-драконовый халат так и ждал, пока хозяин сунет тонкие руки в рукава, поправит ворот, завяжет пояс, чтобы в очередное утро полюбоваться на себя лохматого в зеркало и найти в себе силы сделать что-то кроме, тапочки возле кровати скучали по ходьбе по дому, копилка ждала, пока в щель на сколотом затылке упадёт ещё одна монета, но ничьё желание не было и не будет исполнено, и они не ведают даже, что случилось. Кадзуха тяжёлым грузом падает на застеленую холодную постель и закрывает глаза, боясь поверить в обман живой комнаты, живой без Томо и его кота. Всё на своих местах, как всегда, всё так же, как было прежде, но человека здесь нет. Тяжело поверить в то, что он пропал, оставил дома телефон, документы, всю одежду и слился с воздухом. Больно представлять снова его смех, который Кадзуху всегда заражал, нестерпимо, потому что для разума Каэдэхары смерть непостижима. Не может так быть, чтобы человека полностью не было. Совсем нигде чтобы он не находился. От него остались только буквы в документах на счетах в почтовом ящике. В своём доме Томо давно уже нет, он не рядом, и Кадзуха гонит прочь все самые страшные идеи, в которые верить не хочется. Не может так быть, чтобы он существовал, а после раз – и нет его, а он даже этого момента не поймал. Томо больше не существует. Нет его и всё, смириться нужно, но не выходит. Его просто больше нет ни в одном из миров, ни между них, ни на Земле, ни под землёй, ни в своём псевдоазиатском халате, ни под бледными ладонями Кадзухи, ни на устах чужих, ни в динамике. Каэдэхара боится, что со временем он и из памяти уйдёт насовсем, сотрётся, будет потихоньку исчезать изнутри, вымываться каждый раз, когда Кадзуха открывает глаза и свет сыпется в хрусталик.       Разве так можно, чтобы его не было? Разве люди умеют пропадать так, словно их не существовало никогда, чтобы они не заселяли дома, не делали глупости, не оставались в галерее и голосовых сообщениях? Так не может быть. Всё, что теряется, всегда находится, и Томо вернётся. Он же ещё есть, он должен быть. Кадзуха улыбается через силу, некрасиво, практически скалится. Он будет не рад, когда узнает, что его любимый белый кот сбежал и не доел.       Нельзя убежать от осознания. Излечиться от чувств, которые оно рождает, невозможно. Человеческий мозг не может понять, что такое пустота, что такое ничто и как оно выглядит, как рождается жизнь и куда она уходит, как вообще она может пропасть, куда люди уходят отдавать свои души, почему дома без них всё ещё такие живые, словно духи человеческие гуляют по ним. Кадзухе тяжело понять, почему Томо нет нигде. Вернуть его уже нет возможности, и, чёрт возьми, как же хочется бежать быстрее, чем льются слёзы, чтобы разорвать пространство и время – или кожу об асфальт, чтоб забыться, – и найти его вновь, сказать ему все слова, все-все, которые не успелись до усопшего.       Каэдэхара достаёт свой телефон и заходит в чат, отправляет сообщение, ещё одно. Пишет, как соскучился и как ждёт, одно из сотен прежних. Оно почему-то остаётся непрочитанным. Переписка с Томо превратилась в дневник, которому не нужен пароль. Симка в пепельнице и потухший смартфон никому уже не смогут расщебетать откровения маленького глупого юноши. Он даже не знает, откуда берутся любовь и жизнь и почему после утери одной другая остаётся.       Красивые иллюзии от правды не упасают, как крестик на цепочке, только делают больнее, потому что возвращаться из воспоминаний в реальность больнее пулевого ранения. Он обещал себе, что перестанет доставать из-под коврика ключи и возвращаться в его квартиру, надеясь найти его, словно это игра в прятки и Томо очень хорошо прячется в шкафу, за халатом, под кроватью и под ковром, но с каждым шагом за порог он лишь глубже загоняет кол себе в грудь, чувствуя, как по занозам рвётся мясо и кожа, пачкает одежду кленовым сиропом. Тяжело осознать в полной мере, как кого-то может не быть во всех смыслах, доступных человеческому пониманию, нет ни в одном измерении, понять, что он мог бы жить только в другой временной ветке, ключа к которой у Кадзухи нет. Так же тяжело, как понять, что находится за пределами вселенной, там, где она не успела дорасти, в пустоте, там, нигде, где нет цвета, звука и давления. Понять можно всё, что угодно, даже чёрные дыры, но не это. Кадзуха продолжает печатать, вытирая красный нос и красные глаза. Пальцы тычат мимо букв, необходимости исправлять опечатки больше нет, но он все равно отправляет текст без ошибок.       Томо больше нет, и он никогда не смирится. Томо нет, но иллюзия его присутствия ещё осталась. Томо нет, но есть тысячи вещей, которые он любил – тысяча и одна, если считать Каэдэхару Кадзуху, пока он не отправился искать пустоту.