ласковый ветер, мириады звёзд

сонхуну всё время хочется сбежать. сбежать в первую очередь от себя самого, ведь у пресловутого «себя» в голове бесконечный гул терзающих мыслей и засевшая тяжёлым камнем в груди печаль вперемешку с шипящей тревожностью; сбежать от каждодневных обязанностей и проблем; сбежать от других людей, ведь лишь исключение любых контактов помогает предотвратить череду ночных кошмаров и извечное нервное заламывание собственных пальцев дрожащих. сонхуну всё время хочется сбежать. и он сбегает, оставляя терновыми ветвями въевшийся под кожу быт, саднящие стягивающимися ранами на душе воспоминания, застывших в стеклянном непонимании близких. шипение тревожности внутри подпитывается прогорклыми мыслями о том, насколько происходящее неправильно — оставлять всё, казалось бы, на полпути и игнорировать едва уловимую дрожь в голосе и тяжёлый выдох друга лучшего, невозмутимость которого пошатнуть всё равно, что попытаться звёзды-точки сорвать ладонью своей дрожащей прямо с необъятной темноты небес; как всё это стоит просто переждать-пережить, дотянувшись наконец до протянутой тёплой ладонью кверху руки помощи, но невидимые серебряные ниточки его души заметно натягиваются до своего предела при попытке тянуться обратно, вжавшись острыми ногтями в без того поцарапанную гладь стола, привлекая своего владельца к новому месту под страхом окончательно оборваться. сонхуну всё время хочется сбежать. и он из шумного, давящего мегаполиса перебирается со скромными пожитками материальными и громадными чемоданами эмоций на окинаву, где шумное только море и меньше города со зданиями, что в сравнении с высотой небоскрёбов, словно спичечные отсыревшие коробки. не так далеко, чтобы не разъедало солью обветренные щёки желание возвратиться и тоска по сохраняющему в памяти лишь нежность эфемерному оставленному прошлому; не так близко, чтобы не разъедало щёлочью воспоминаний и болью прожитых эмоционально разрушающих бурь в душе. вот только даже на сравнительно безмятежном и заботливо окутывающем солнцем и теплом острове селится знакомый тяжёлый клубок запутанных, порванных, надрезанных в попытке разобраться окончательно либо тщетно уменьшить мыслей и привычной тревоги (ведь куда бы ты не бежал, то всегда как будто бы не случайно захватываешь с собой самого себя — даже если у «себя» цвет волос светлее на пару оттенков, изменившаяся выбранная специальность в университете и акцент слабее становится). его предполагаемо уютное мыслеубежище также покрывается едва заметной паутинкой печалей, обжигающих обветренные океанским воздухом щёки редких слёз и непрекращающейся вереницей неудачно-болезненных сближений и попыток в доверие. печали же находят своё отражение в бесчисленных песнях, которые так и не отыскивают своего верного слушателя кроме глади морской и свежего ветра, которым едва напевает сонхун вечерами — взамен те подхватывают настроение и создают поддерживающий тёплый аккомпанемент: море словно спокойнее и тише становится, давая вести песню сонхуну, а ветер стремится тепло принести. ведь слишком боязно открывать свою душу в очередной раз кому-то живому в попытке нежность получить, что пластиком скрипит в последующих снах; ведь слишком тяжко хранить на столе и в сердце, объединённые беспорядком переживания личные. среди бесконечных пропущенных намеренно сообщений-поздравлений с различными праздниками — договорённость не спрашивать о состоянии старшего разбивалась брызгами морской пены об отсутствие ответа и шага навстречу, заставляя друга вздыхать тяжело, как после известия об отъезде — чонвон вроде бы просит сонхуна вернуться. вроде бы, потому что пишет «было бы здорово, если ты приехал, хён. скучаю» вместо чёткого «приезжай, хён. хочу тебя увидеть», ведь давить не хочется от слова совсем, зная о хрустально хрупком чужом состоянии, ведь тоска и волнение за близкого всё же сильнее. сонхун видит в этом коротком сообщении возможность сбежать в очередной раз, даже если из места, обозначенного конечной точкой побега ранее, даже если в место, пропитанное одновременно горечью обожжённых кончиков пальцев и заботливой теплотой дома родного. и он собирает силы и накопления, чтобы вернуться на время в давящий воспоминаниями, высокими бетонными стенами и летней духотой мегаполис. чонвон совершенно легко спустя несколько дней после приезда знакомит сонхуна с юношей по имени ким сону — он на год старше чонвона, на год младше сонхуна. с сону младшему довелось познакомиться в университете, в котором они совершенно случайно учились на одном направлении, как когда-то сонхун с чонвоном волей судьбы оказались соседями в общежитии точно того же университета. чонвон говорит, что с новым знакомым они сблизились слишком быстро, да так, что можно назваться друзьями. и старший конечно же верит, ведь с сону непривычно безо всякой податливости легко и свежо, словно первым весенним днём, в котором распустились нежные вишни цветы. прорастание корнями присутствия сону в жизни сонхуна ощущалось так же естественно, как летний дождливый сезон сменяет весеннюю свежесть, рассекаемую нередким солнечным жаром. и ему словно ничего не стоило переехать в совершенно другую страну и местность, поселиться вместе с новым знакомым, обзавестись несколькими знакомствами полезными, появившимися в результате как «связей», так и необходимой подпиткой экстраверсии собственной, и подработкой. сонхун не оказал сопротивления, когда сону начал снимать неосознанно, но вместе с тем осторожно паутинку печалей, покрывшую то самое мыслеубежище с меткой красного пиксельного флажка конечной точки пути на окинаве. однако внутрь не заходил, позволив владельцу самолично определить нужный момент; лишь шёпотом прогонял оттуда с порога паучков-тревожностей с напутствием найти себе новое пристанище. не оказал сопротивления и прежде малотактильный сону, когда сонхун стал мизинцем своим касаться чужого, пытаясь словить осязаемую действительность, где вроде бы всё спокойно. сону ласковым летним ветром держит подрагивающие лишь изредка ладони сонхуна и совсем убедительно звучит в своём предположении касательно того, что свежие приятные воспоминания способны перекрыть прогорклые несобранные корешки прошлого. в глазах младшего нет никакой искры — в них лишь бесконечно звёздное яркое небо над морем. под этим звёздным небом окинавы (плещущемся в глазах напротив) сонхуну кажется, что он находит своё место, своё пристанище, где ему действительно хочется остаться и больше ни от чего не бежать. одним тёплым летним вечером, когда темнеет неожиданно быстро, сону держит обе ладони парня напротив в своих, обнимая теплом и заботой, а сонхун в глазах его видит мириады звёзд, что сияют ярче, чем над морем спокойным, в очередной раз подстраивающимся под настроение живущих рядом и атмосферу их встреч, и мерцающие полумесяцы улыбки — такие же, какие отражает умиротворённая штилем водная гладь. его руки младший держит каждый раз, как то было в прошлый, но в то же время особенно, ведь с ним каждый момент наполняющейся постепенно негой и доверием жизни ощущается по-особенному, ведь сону сам весь абсолютно особенный, дарящий тепло без огня-причины ожогов и совершенно не ожидающий пожара ответно; лишь ожидающий разрешения зажечь снова чужой фитилёк, что тушился грубыми пальцами столь нагло множество раз. сону же видит своё отражение и бескрайнее-бесконечное приливное море любви, тонуть в котором ему кажется за благо, а в сердце своём находит тянущуюся нугой благодарность за возможность приблизиться и проникнуть в приоткрытую дверь, за которой живут так тщательно подавляемые нежные чувства во главе с всеобъемлющей любовью. морской ветер больше не треплет, не путает волосы и не бьёт по солнцем опалённым щекам сурово — лишь касания ласковые оставляет, даря освежающую безмятежность, а свист его напоминает о песнях, звучащих чуть более ласково. тревожность внутри перестаёт шипеть и кипеть столь яростно, отчего ладони сонхуна в чужих почти что перестают дрожать. нежная кожа сону на губах напротив ощущаются сливочной сладостью, тёплыми улыбками и последним днём августа. сонхун знает, что слова порою бывают излишни и что он останется услышанным даже в безмолвии. посему удаляет закрытые пиксельным замочком и сложным паролем заметки в приложении и прячет глубоко в ящик наброски и урывки печалей, обретших форму стихотворений и песен — всё это теперь кажется далёким, словно путь до венеры пешком из самой окинавы. недостаточно, чтобы забыть и перестать ощущать послевкусие горечи на кончике языка; достаточно, чтобы начать писать оды нежности и любовные письма. сонхуну впервые в жизни хочется хотя бы ненадолго остановиться после стольких лет беспрерывного бега; хочется отдышаться и позволить себе быть на своём месте.