Наследница Карфагена

– Необходимо проследить за сбором урожая маслин. Звездочёты и философы в один голос предсказывают нам засушливый год, поэтому надо, чтобы в закромах было достаточно… – звенящий от напряжения голос молодой карфагенской царицы сорвался, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в рукав белоснежного платья. – Анна, любимая… – стоявший рядом советник попытался обнять её, но она отшатнулась и вжалась в спинку трона: – Перестаньте, я вас умоляю! – Я только хотел сказать, что распоряжусь насчёт урожая, – подчёркнуто спокойно, отступив на несколько шагов, сказал Нарбал. – Помните, царица, вы не должны переносить все тяготы правления в одиночку, – разговор на этот счёт он пытался заводить уже дважды за минувший год, и оба раза попытка оказалась тщетной, но он был не в силах сдаться. Анну он любил какой-то беспомощной и трепетной любовью ещё в Тире, когда она была не знающей забот юной хохотушкой, а он – простым писцом при дворе Сихея. Он никогда не умел изящно ухаживать за девушками, так, как это делали щёголи-атлеты и бравые воины, поэтому он даже и не надеялся на взаимность со стороны очаровательной царевны. Когда Анна, сияющая от жизнерадостности, точно солнечный лучик, заговаривала с ним, он разом терял всё своё красноречие, растерянно глядя на её прелестное лицо и стараясь не думать о том, что для неё он – а как же иначе? – лишь один из множества обожателей. Когда Сихей был убит, а Дидона с сестрой были вынуждены бежать из Тира, конечно же, с ними отправился и Нарбал. Едва Анна заметила его среди людей, вызвавшихся сопровождать царицу, её поникшие было глаза на миг засветились прежней радостью, и у него впервые зародилась надежда, что он ей тоже небезразличен. Однако прошли месяцы и годы, прежде чем он открыто сказал ей о своей любви – он не хотел смущать царевну такими признаниями, пока они сначала скитались по морям, потом изнывали от жары, голода и жажды на африканском берегу... Лишь когда был возведён какой-никакой городок, когда сады, огороды и поля дали первый урожай, Нарбал осмелился заговорить с Анной о тех чувствах, что разгорались в его сердце ещё со времён жизни в Тире. В карфагенской бухте, где каменная гряда отгораживала берег от штормов и море ласково шуршало о песок, Анна прильнула к нему с первым робким поцелуем. Злые языки – он знал – болтали, что он то ли втёрся в доверие к Дидоне, чтобы добиться взаимности у её сестры, то ли, наоборот, стал первым советником Дидоны только благодаря своим отношениям с Анной. Ни того, ни другого у Нарбала и в мыслях не было: при всём своём мягкосердечии, при всей горячей привязанности к сестре Анна отнюдь не была безвольной и внушаемой, и Дидона не убедила бы её выйти даже за величайшего из царей, если бы сама Анна того не желала. Что же до второй выдумки сплетников, она тем более ничего не стоила: они так и не успели рассказать Дидоне о своей любви и попросить её дозволения на брак. Возможно, даже весьма вероятно, она о чём-то догадывалась – в последние месяцы царствования она постоянно усаживала их рядом на пирах или, отправляя куда-то посольство, посылала возглавлять его их обоих... Но вот уже год назад несчастная Дидона, разбитая и опозоренная, обманутая проклятым троянцем, покончила с собой, и из подавленного Карфагена, кажется, навеки ушли счастье и радость. Нарбал глубоко скорбел по гордой, пылкой, решительной царице, чья искренняя душа не выдержала новых страданий, но вдвойне невыносимо ему было смотреть на то, как мучается теперь Анна, едва сама не обезумевшая после гибели сестры. Детей у Дидоны не было, и Анна унаследовала карфагенский престол; пытаясь забыть о горе, она старалась нагрузить себя повседневными хлопотами, однако в итоге выходило только хуже – со всеми делами она одна не справлялась, и её горе усугублялось сознанием того, что она не может даже достойно править оставленным сестрой царством. В довершение всего, забот действительно было много, и очень серьёзных. Город сильно разорила и утомила война с Нумидией, потом Дидона истратила немало золота на пиры и развлечения в честь предателя Энея, ну а после самоубийства царицы и страшных предсказаний о грядущем могуществе Италии растерянный и поникший народ вовсе не знал, что теперь делать, имеет ли вообще смысл заботиться о процветании Карфагена. У Нарбала сердце разрывалось, когда он теперь глядел на заплаканное лицо Анны. Даже после бегства из Тира и всего, что довелось ей пережить во время скитаний, Анна сохраняла свой весёлый нрав и непоколебимую веру в добро и счастье, и видеть её сломленной было ужасно – если уж она потеряла всю надежду на лучшее, кто же может её сохранить? – Анна, позвольте мне вас поддержать, – начал он вновь. – Вы знаете, что я люблю вас... – Как вы смеете сейчас говорить со мной о любви? – вскинулась она. – Когда всего год минул, как умерла моя сестра! Вы жестоки, Нарбал! Вы думаете только о том, как бы сесть на трон! Слышать от неё такое было больно, хотя он и понимал, что Анна была всё ещё не в себе от горя. – Разве я думал о троне, когда сел с вами и Дидоной на корабль, взяв с собой только таблички для письма? – как можно мягче напомнил он. – Или когда защищал вас от напавших на корабль пиратов, хотя воин из меня никакой? Или когда брал взаймы воду у здешних кочевников? Анна притихла, лишь тихо всхлипывая. При последних его словах она слабо улыбнулась сквозь слёзы: – Я помню, вы привели трёх верблюдов, нагруженных бурдюками с водой, и мне первой дали глотнуть. – Я всегда любил вас, Анна, и вы это знаете. Я бы предпочёл, чтобы последнего года, пережитого нами, не произошло, чтобы Дидона по-прежнему была жива и царствовала. Или, ещё лучше, чтобы проклятому Энею не было бы суждено плыть в Италию, и тогда бы он остался здесь, и вы бы уже наверняка качали на коленях племянника. – Но этого ничего не случилось! – голос Анны снова задрожал. – Италия достигнет расцвета, а наш город уйдёт в небытие! Зачем тогда мне вообще им править? – Это лишь предсказание того, чего мы ещё можем избежать! – горячо возразил Нарбал. – Если бы троянцы прислушались к пророчествам Кассандры, Троя бы и доныне стояла в прежней славе! К чему заранее опускать руки? Так Карфаген зачахнет сам собой ещё до того, как Эней вообще доберётся до Италии, чтоб ему по дороге потонуть! Удивительно, как поменялись их роли – год назад это его терзали предчувствия близкой беды, а Анна, наоборот, ободряла его и говорила, что всё ещё может поменяться. – Я боюсь, – прошептала Анна теперь. – Дидона была настоящей царицей, а я... я не могу вести людей за собой, как это делала она. Про себя Нарбал заметил, что Дидона – при том, что он искренне любил и уважал её и гордился своей с ней дружбой – как царица была далека от совершенства. В годы страданий и войн о лучшей правительнице и мечтать не стоило: тут Анна была права, мало кто мог бы так вдохновить и без того измученный народ на невозможные, казалось бы, подвиги, вроде постройки города в этом пустынном крае или сопротивления могучей нумидийской армии. А вот в мирное время... Страстная Дидона могла посвящать себя без оглядки только чему-то одному – и, влюбившись в Энея, она всецело отдалась этому чувству и напрочь забыла о правлении, раз уж Карфагену не грозили после победы над Нумидией никакие опасности. Когда-нибудь, когда боль от утраты притупится, Анна сама это поймёт. – Вы не одна, царица, – повторил он. – Люди вас любят и готовы вас слушать, и придворный совет вам предан... в первую очередь я. – Пожалуйста, Нарбал, не говорите больше... не говорите о нас с вами. Я видела, какие страдания приносит любовь, – сказала Анна, – и мне хочется принести обет девства. – Этого ещё не хватало! – вырвалось у него. – Да если вы умрёте бездетной, страна сгорит в междоусобицах! Анна, умоляю, сжальтесь – если не надо мной, так над вашими ни в чём не повинными подданными! Если вы меня больше не любите, – думать об этом не хотелось, но нужно было смотреть правде в глаза – после гибели Дидоны он от Анны не слышал даже ласкового слова, – я готов остаться просто вашим советником, а вы отыщите себе другого супруга – любого из вельмож, да хоть Иопаса, хоть последнего нищего... только лучше всего кого-то из местных. Чужеземными женихами наши люди сыты по горло. – Это я-то вас не люблю? – воскликнула она и впервые за долгое время взяла его за руку. – Моё сердце давно уже безраздельно принадлежит вам. – Почему же вы тогда избегаете моих объятий и не позволяете мне даже заикнуться о наших отношениях? Почему, в конце концов, я должен обращаться к вам как к царице, а не как к возлюбленной? – Потому что весь этот год я была уверена, что вы меня тоже вот-вот покинете! – отозвалась Анна. Слёзы вновь покатились по её щекам. – Я? С какой это стати? – Я хотя бы пытаюсь заниматься государственными делами, а вы в последнее время вообще почти всегда отмалчиваетесь на дворцовых советах! От вас ни возражения, ни даже согласия давно уже не слыхать! Я и решила, что вы подумываете потихоньку уехать из Карфагена. – Анна, что за вздор! – возмутился Нарбал. – Я стал отмалчиваться только из-за того, что ты заявила, что не желаешь меня слушать и будешь справляться со всем сама! – Через два дня после того, как погибла Дидона? Ты удивляешься, что мне тогда не было ни до чего дела и что я хотела побыть одна? – Я предлагал тебе помощь и впоследствии тоже, и ты опять отказалась. Разом растеряв весь свой запал, Анна опустила глаза: – Мне было стыдно... Я видела, что у меня не получается править так же хорошо, как Дидона, и я непременно хотела изменить положение дел без посторонней помощи. – Но почему же ты за шесть месяцев, что прошли с той беседы, так и не поговорила со мной снова? – спросил Нарбал, отважившись на новую попытку обнять её – и на этот раз она не отстранилась. – Как тебе и в головку-то пришло, что я собираюсь уехать? – А почему нет? Я ведь уже не та весёлая девчонка, в которую ты влюбился в Тире. Я унылая и мрачная царица, которая и правит-то из рук вон плохо... И я дважды уже тебе отказала – может, твоя любовь после такого и вовсе угасла бы... К тому же мне было совестно, что я думала о своём счастье после такой страшной гибели Дидоны... – Моё сокровище, ты мне сейчас стократ дороже и милее, чем в Тире. – Благодаря царской казне? – у Анны в глазах зажглись озорные искорки, и Нарбал ощутил, как он соскучился по её поддразниваниям. – Казна, моя наяда, почти пуста, так что нет, не поэтому. А Дидона, я знаю, не хотела бы, чтобы после её смерти ещё и ты бы заживо себя схоронила. Анна прижалась к нему, и он чувствовал, как быстро бьётся в волнении её сердце. А ведь он, хоть и не собирался покидать её (вот ещё придумала, глупенькая!), всё же поступил как последний мерзавец – мог бы завести сегодняшний разговор гораздо, гораздо раньше, а вместо этого тупо стоял и смотрел, как бедняжка изводит себя, пытаясь одна управляться с целой страной. – Прости меня, Анна, – сказал он. – Нам стоило поговорить по душам уже давно, и не твоя вина, что это произошло только сегодня. – Не моя, но и не твоя тоже, – уточнила она. – Мы были слишком раздавлены горем, любимый, и потому мало что соображали и во всём, что вокруг нас происходило, сразу подозревали худшее. Мы забыли... забыли, как мы нужны нашему народу – и друг другу тоже. После целого года неопределённости и отказов её слова звучали в ушах Нарбала сладостнее музыки кифар. – Будь моей женой, моя радость, – прошептал он, целуя её (на губах оставался солёный привкус слёз). – Клянусь, я не оставлю тебя, пока мы оба живы. Давай больше не будем сомневаться друг в друге, Анна. Плача теперь уже от радости, Анна лепетала практически неразборчивые слова согласия, как вдруг она спохватилась: – Но как же мы объявим о свадьбе народу? Не будет ли возмущений? Нарбал вновь подумал, как многое у них изменилось за последний год – теперь Анна из них двоих первая думала о том, что о них скажут подданные! Но в ответе на этот вопрос, к счастью, сомнений у него не было. – Анна, у народа тысячи глаз и ушей, на то он и народ. О том, что мы с тобой друг друга любим, ходят слухи давно – я уверен, все уже со дня на день ждут, когда мы наконец об этом объявим прилюдно. – И все, выходит, знают, что мы от этого не станем отвлекаться от дел... – Анна запнулась и покраснела. Как Нарбал и предвидел, она осознала, в чём была ошибка её сестры. – Более того, – поспешил он замять болезненный вопрос, – после долгой скорби людям уже хочется радостных вестей. – Особенно, – задумчиво прибавила Анна, – перед возможной засухой. У него дыхание перехватило от радостной надежды: получается, если Анна рассчитывает сыграть свадьбу до конца этого года, помолвка будет совсем короткой! И расчёт этот совершенно верен: устраивать торжеств во время засухи и подобных ей бедствий не стоит, подданные обязательно начнут роптать – и будут правы, золото в такую пору лучше сберечь для того, чтобы в крайнем случае закупить еды у соседей. – Завтра же пошлю глашатаев объявить о предстоящей свадьбе, – сказала Анна. – К зиме успеем всё подготовить... И, может, не будем сильно разоряться на празднование? – Разумное решение – я как раз думал, что неплохо бы поберечь деньги на случай, если и вправду грянет засуха. Да и, признаться, я уже мечтал о нашей свадьбе столько лет, что мне особых церемоний и не нужно. – Я на самом деле не оттого... То есть и оттого тоже, но в первую очередь я вспомнила о том, как много этой пышности мы разводили в честь троянцев, – она скривилась от отвращения. – На улицах люди пусть гуляют от души, сколько хотят, но во дворце я больше не хочу закатывать тех роскошных пиров. Да, хотя Анна сейчас, как раньше, лучилась счастьем, кое-что в ней исчезло безвозвратно. Прежняя беззаботная цикадка больше не вернётся; а во взгляде Анны нынешней теперь навсегда осталась печаль. Нарбал не солгал, когда сказал ей, что такой он любил её только сильнее, но его сердце сжалось от грусти – не из-за того, что Анна стала хуже в его глазах, нет, это была грусть за неё, за её утерянную юность. Но всё же в голосе Анны вновь слышалась надежда, её глаза смотрели на Нарбала с нежностью – и он впервые действительно поверил, что они опять будут счастливы, а к Карфагену с их помощью вернутся прежние слава и процветание.