Чувства

– Ты такой хороший, – тонкие пальцы оголяют чужое бледное плечо, легонько проходясь по коже, аккуратно тащат ткань хаори еще ниже, прямиком до сгиба локтя, – такой красивый, – доверительный шепот на ухо, от которого по спине бегут мурашки. Это определенно не те слова, которые кто-либо вообще должен вверять безжалостному Предвестнику Фатуи. К нему не должна быть применима ласка. Он не должен чувствовать фонящую мягкость в руках, что так бережно оглаживают изгибы тела. Никто не должен с таким обожанием и теплом во взгляде любоваться им. Никто не должен что-либо чувствовать к нему. Его создали не для этого. Но Казуха чувствует. И продолжает шептать нежности на ухо, и темно-синие волосы на затылке перебирает, будто сам от этого наслаждение получает. Будто касаться человека напротив для него сродни детской мечте, которая неизвестным образом сбылась, осыпая ее владельца искрами счастья. И Скарамучча видит эти искры в красных глазах напротив. В глазах, в которых утонуть хочется, заживо сгореть в пылающих там огнях. И сам теперь к чужим волосам тянется, пропускает сквозь пальцы длинные пряди, на миг удивляясь их гладкости. Ведет рукой чуть ниже, поглаживает основание шеи, получая в ответ едва слышный стон и сбитое дыхание. Проводит ногтями, едва царапая, по росчерку ключиц и наконец-то целует губы. А в голове набатом звенят мысли, одним своим существованием сердце в клочья раздирая. До появления Казухи он и не знал, что у него, оказывается, есть сердце, и оно умеет что-то чувствовать… Голос в голове шепчет-шепчет-шепчет, змеиным языком повторяя фразу за фразой, лезвие в душу за лезвием. Это все иллюзия. Он не понимает своих чувств. Ты станешь его самой большой ошибкой. Он разочаруется в тебе и уйдет. Все от тебя уходят. А если и останется чуть дольше – ты его сломаешь. У ангельского мальчишки отнимут крылья. С мясом вырвут из спины, заливая всю лужайку кровью. И он тебя возненавидит. Скарамучча остервенело мотает головой, упираясь руками в чужие плечи, впиваясь ногтями и слыша тихое шипение, отстраняется. Пытается избавиться от нахлынувших эмоций. Приступ саморазрушения совсем не вовремя. Не тогда, когда он сидит на коленях единственного человека, который относится к нему по-человечески. Он не хочет портить этот момент взаимной тяги. Они и так видятся невыносимо редко. Им нельзя тратить время попусту. Хоть Скарамучча и пытается убедить их обоих, что эти встречи, отпечатывающиеся глубоко в сознании тупой болью и в то же время взрывающимся счастьем, ничего не значат. Хоть каждая выдавшаяся свободной минута посвящена мыслям о Казухе. Хоть и пытается зацеловать, заласкать каждый шрам, появившийся за время их разлуки. Потом он обязательно узнает все, через что пришлось пройти ронину, чтобы на его теле клеймом запечатались эти шрамы. Потом – обязательно. Скарамучча зажмуривается и подается вперед, заново врезаясь в мягкие губы напротив. Пытается не дать кроваво-мрачным мыслям выдрать себе проход наружу. Хватается руками за шею, щеки, в волосы зарывается – утопающий ребенок, что отчаянно хочет всплыть наверх, к солнцу, разбивающемуся о тонкую пленку воды. Яростно вылизывает чужой рот, будто времени совсем не осталось, совершенно забывает, что у них еще вся ночь впереди. Он целует-целует-целует, не желая открывать глаза, боясь разрушения этой случайно-счастливой реальности. Не замечает ничего вокруг, кроме губ, что стараются поспевать за ним. Все звуки заглушаются шумом крови в ушах. Дыхание еще сильнее учащается. Он не хочет отстраняться ни при каких обстоятельствах. Ему жизненно необходимо продолжать целовать Казуху. Руки Скарамуччи дергаются ниже, от прежней нежности не остается и следа. Он не хочет ее чувствовать даже на десятую долю секунды, даже от Казухи. Он ее не достоин. Скарамучча царапает бедра, сквозь плотную ткань, чуть ли не рвет одежду, кусает губы до выступающих капель крови, полностью перенимает инициативу, заставляя подчиняться резким движениям, истязает себя и своего партнера. Он стремится доставить боль себе, но тот факт, что из-за этого страдает Казуха, заставляет вину железными иглами протыкать грудину, взрываясь сверхновой. Но сделать с собой он ничего не может. Скарамучча мечется от крайности в крайность, не понимая, что вообще происходит. Почему что-то столь незначительное, как простые поцелуи, заставляет поток эмоций, что до этого молчал или отзывался слепой злостью внутри него, распалиться с неизведанной силой? Почему он что-то чувствует? Возможно, все дело в Казухе. Все дело всегда было в Казухе. Еще с самой первой встречи стоило понять, что это приведет к чему-то такому. Странному. Непонятному и сводящему с ума. К тому, что Скарамучча сидит на коленях мужчины и со всей своей грубостью, за которую платится резью в сердце, пытается отвязать его от себя. Пытается с корнем выдрать эти «ты такой хороший» и «такой красивый» из белобрысой головы. Казуха заблуждается. Казуха не знает его настоящего. И, если честно, лучше бы никогда не узнал. Казуха слишком светлый, слишком спокойно-солнечный. Он прошел через множество опасных приключений, он потерял лучшего друга, он в одиночестве скитался по неизвестным землям, но это его не сломало. Он стал сильнее. Увереннее. Стал тем, рядом с кем хочется остаться. Рядом с кем защищенным себя чувствуешь. Но Скарамучче это ведь не нужно. Совсем не нужно. Предвестники Фатуи не нуждаются в чьей-либо защите и нежности. Он должен лишь беспрекословно выполнять приказы Ее Величества, невзирая на свои предубеждения и эмоции. Его задача следовать приказам – но… Но он захлебывается в этих чувствах. – Эй, эй, Скар, – Казуха не без труда высвобождает свои губы от натиска, шумно выдыхает, отстраняется на пару сантиметров, задевая кончик носа, и взволнованно шепчет. Скарамучча не видит его лица – он все еще боится не хочет поднимать веки – но он уверен, что брови Казухи изламываются беспокойством, а губы чуть опухли и кровоточат от постоянных укусов. Казуха проводит руками по его щекам. Все. Еще. С чертовой. Нежностью. И почему-то его руки вдруг становятся мокрыми. Волнами омывают щеки. Большие пальцы разглаживают кожу под глазами, пока другие оставляют след нежности на скулах. С запозданием, Скарамучча понимает, что эта влага от слез. Его слез. Синие глаза распахиваются в неверии. Нет-нет-нет, невозможно. Его тело не должно быть способно на это. Слезы – глупое проявление сентиментальности, проявление обыкновенности человеческой натуры. Это не то, что должны испытывать куклы. Он – лишь подобие человека. Весьма удачное, конечно. Но подобие. Ненастоящий человек с, почему-то, настоящими эмоциями. Ему до звездочек перед глазами непонятно, почему это происходит. Где система дала сбой, одарив куклу чувствами? Скарамучча судорожно поднимается с колен, на ватных ногах делает пару шагов назад. Он чувствует, как начинают трястись руки и как бежит холодящий импульс по позвоночнику. Глаза печет, обзор застилает туманная пленка слез. Он яростно трет глаза ладонью, пытаясь убрать-уничтожить-удалить все признаки слабости на собственном лице, но ничего не выходит. Из груди рвутся всхлипы, губы дрожат так, что нельзя произнести ни звука. Скарамучча падает на колени, наверняка раздирая их в кровь, и полностью закрывает руками лицо, цепляясь за короткие волосы, будто готов с корнем вырвать их. Он беспомощно хватает ртом до того нехватающий сейчас воздух, ощущая подкатывающую к горлу тошноту. Он не хочет, чтобы Казуха на это смотрел. Смотрел на то, как он теряет контроль. Внутри него столько всего происходит. Столько воспоминаний, что когда-то причинили боль, что когда-то задели, но он не подал виду. Внутри столько страхов клубится и каждый старается надавить побольнее, чтобы внутренности – в клочья, чтобы без возможности восстановления. Все это в груди пожарами взрывается, пытаясь заживо сжечь своего владельца. И электро стихия тут не помогает, наоборот, только хуже делает. Электричество – такая же, как и пиро, неудержимая стихия – воспротивиться пытается, но вместо этого лишь вступает в реакцию, посылая разряды тока по венам. Ему бы обезболивающие, да только не придумали еще настоев и сборов, чтобы чувств лишать. Людям чувства в радость, они их питают, смысл жизни придают. Ведь нечасто такие бракованные, как Скарамучча, попадаются, которые ощущать это все не хотят, которые яро желают остаться пустой оболочкой, кожным мешком без столь болезненных процессов, как чувства. Люди чувствуют и понимают, что живы. Скарамучча бы предпочел умереть. Но Казуха, несмотря на весь этот ужас, что разворачивается перед его глазами, не противится. Осторожно подходит ближе, своим ветром электричество внутри заглушая. Своим ветром шрамы внутри разглаживая и принося столь необходимое спокойствие и спасительную прохладу, что, кажется, дышать становится немного легче. Казуха рядом – глоток живительного кислорода. Он еще раз зовет по имени, но ответа, конечно же, не получает – главное просто объявить о своем приближении. С тихим шелестом садится напротив Предвестника, не обращая внимания на колющуюся траву. Тянется руками к плечам, но не касается. – Я могу до тебя дотронуться? Казуха знает, насколько это важно. Насколько важно услышать осознанное согласие или отказ. Насколько важен комфорт другого человека. Он знает – Скарамучча даже у себя в голове отрицает то, что между ними происходит. Сам пытается урвать каждую встречу и каждую секунду наедине с ним, но не может признать, что это что-то значит. Он сам загоняет себя в этот угол неопределенности и сам же от этого страдает. Казуха же остается молчаливым наблюдателем, периодически оказывая моральную поддержку. И пытается как можно сильнее затопить Скарамуччу в нежности. Убедить, насколько он важен для него. И показать, насколько ему больно каждый раз смотреть, как ломается что-то в и так израненной душе. Но он знает – пока Скарамучча сам не примет все то, что чувствует, не примет, что эти чувства взаимны и одинаково важны для них обоих – Скарамучча будет продолжать задыхаться, захлебываться в океане человечности, что была ему чужда раньше. Казуха застывает, так и не опуская руки на чужие плечи, и лишь редкие порывы ветра колышут длинные волосы. Он продолжает тревожно смотреть на тщетные попытки подавить вырывающиеся всхлипы, и четко улавливает кивок головой – молчаливое согласие. Это все, что было ему нужно. Он припадает к телу Скарамуччи, сжимая того в крепких объятиях. Руки того все еще прижаты к лицу, поэтому локти неприятно упираются куда-то чуть ниже груди. Но это не важно. Ничего сейчас неважно, кроме состояния Скарамуччи. Казуха бережно зарывается одной рукой тому в волосы, второй еще крепче прижимая к себе. Даря то самое чувство защищенности, от которого Скарамучча так отчаянно пытался сбежать. Он не позволит ему сражаться одному в им же придуманной войне, каждая битва в которой дается неизмеримой ценой. Здесь не будет ни победителей, ни проигравших. В конце концов останется лишь Скарамучча, или полностью разрушенный, раздавленный и израненный, или наконец принявший себя и свои чувства. Казуха сделает все, чтобы в итоге это привело ко второму варианту. Казуха сделает все, чтобы Скарамучча научился жить и не бояться этого. Но пока он может лишь сидеть на колючей траве в лучах уходящего солнца, прижимать к груди самого близкого для себя человека, вдыхая родной запах, и слышать, как медленно сходят на нет болезненные всхлипы.