Ангел похоронитель

Сайори с трудом засыпает: её мучает бессонница, потому что каждый вечер, ночь и раннее утро девушку душат особенно тяжёлые мысли и чувства. Но когда Сайори всё же удаётся заснуть, то редко получается ещё и увидеть сон… и хорошо. Потому что когда Сайори всё же запоминает свои сны, просыпается и думает о них — по её коже бежит холодок, а тело бьёт мелкая дрожь. Сновидения Сайори всегда отличаются изобретательностью. Землю под её босыми истоптанными ногами заливают реки да океаны крови — иногда нежно-розовой, словно разбавленной водой, почти прозрачной, а порой ей приходится пробираться по густым алым болотам. Одежда неприятно пропитывается липкой жидкостью, и в ноздри ударяет металлический запах. Да, действительно. Крови так много, что можно чувствовать её запах. Но зато она яркая и цветная, и видно её отчётливее, чем что-либо ещё в этом мрачном, тёмном сне. Эта жидкость — любимая часть сновидения для Сайори. Потому что остальная… Небо тьмой наливается, пара сухих деревьев раскидывает суки, за которые цепляются белые рваные ткани… наверное, чья-то одежда. Наверное, того же человека, от которого на другом дереве осталась висеть, безвольно качаться на ветру верёвка. Следы неудачной попытки суицида, судя по всему. Сайори надеется, что с ней не случится того же в день фестиваля, зачёркнутого красным маркером на порванном календаре. И пустошь вокруг, практически бесцветная пустошь, единственный звук в которой — печальное завывание ветра. Как будто кто-то выключил свет, выкрутил контрастность картинки на минимальную, наложил фильтр сепии. А в центре этой сухой, выжженной пустоши друг на друге лежит гора расчленённых трупов. И когда Сайори, уже не шокированная зрелищем перед собой, опускает апатичный взгляд, видит, что почти наступила на чью-то отрезанную руку. Мягкую… и гнилую. У Сайори за столько одинаково жестоких снов уже давно отключился рвотный рефлекс. Сайори уже ничем не напугать, не удивить и не заставить кривиться от отвращения. Если, конечно, не считать её же самой, её собственного отражения в зеркале и идиотского эгоистичного характера. Когда Сайори перед школой болтает с другом детства, нечаянно разговор заходит о снах. И на вопрос о том, хотела ли бы она, чтобы её сновидения стали явью, девушка отвечает: — Ты знаешь, Мне такие снятся вещи, Что если они вещие, Нам гореть в огне… Друг детства удивлённо переспрашивает. Сайори звонко смеётся да ловко отшучивается. А внутри корит себя: «Дура, эгоистка. Едва не рассказала что-то, из-за чего он мог начать волноваться.» Ты знаешь, Мне порою снится поле, Где я сдаюсь без боя. Я погибну на войне. В следующую ночь Сайори снова запоминает кошмар. Очередной. Не такой, как у детей, от которого получается резко проснуться среди ночи и, тяжело дыша, с облегчением осознать, что это всего лишь сон. Нет, от своих сновидений Сайори никогда не просыпается так. А очень хочется. Сайори приходится досматривать сон до конца, даже если она осознаёт, что события разворачиваются перед ней не наяву. И даже так она не может ничего изменить. На этот раз она чувствует, как тугие верёвки опутывают всё её тело, больно врезаются в плоть, прижимают к дереву. К девушке подходит её подруга, с кораллово-коричневыми волосами да пугающе блестящими изумрудно-зелёными глазами. Да, пугающе. Наверное, блестели они оттого, что в их глубине что-то взбесилось и возненавидело всех вокруг, вспыхнул огонь — он и блестит. — Сайори, — ласково тянет певчим голоском Моника. Сайори теряется в догадках. Её уже пыталась порезать Юри, по её же словам, из интереса, но оказалось, что резать собственную плоть куда приятнее; к ней приходила Нацуки с кексом. Когда Сайори, решив, что наконец попала в хорошее место, откусила немного и почувствовала на языке странный вкус, Нацуки невзначай добавила: «твой друг детства действительно был аппетитным, да?» Тогда Сайори стошнило. Так что же сделает Моника? Моника перешагивает через холодное, разлагающееся тело Юри… и когда оно успело появиться перед ней? Неважно. Сны — это просто сны, в них нечасто удаётся заметить логическую связь. Моника подходит к ней, на ухо шепчет разные правдивые жестокие вещи. Сайори ей верит, Сайори не обливается слезами, как раньше. Сайори устала плакать. Моника наносит порезы предплечьям Сайори, и девушка чувствует настоящую боль в каждой точке, которой касается холодное острое лезвие кухонного ножа. Моника, продолжая говорить, что Сайори никому не нужна, что её никто никогда не любил, что она зря старается и что смысла в жизни нет, тянется за дерево — израненная, истекающая кровью Сайори распята на сырой древесине дуба — и берёт оттуда верёвку. Ещё одну. Обвязывает её вокруг шеи. — Тебя даже это не украшает. Кажется, ты совсем безнадёжна, бедняжка, да? Ну ничего, когда ты умрёшь — станешь прекрасной, поверь мне. Так всем будет лучше, — хитро улыбается президент клуба, заботливо делая петлю на шее своей жертвы, и затягивает её, крепко-крепко, и очень больно. Но Сайори не просыпается. Сайори всё чувствует, и перед глазами у неё всё синеет, расплывается и угасает, руки, ведомые страхом, пытаются приподняться и начать в панике царапать верёвку, но им не удаётся — их сдерживают другие верёвки. А затем Сайори с облегчением ощущает, что больше ничего нет. Что она почти мертва. Что всем теперь будет лучше без неё, не будет больше раздражающей обузы в виде Сайори. И ей больше ничего не нужно переживать. Что она наконец добралась до единственного выхода. Потому что Есть такие вершины, До которых мне вовсе не дотянуться, И если завтра мне не суждено проснуться Или я попаду под машину… А когда Сайори просыпается, то чувствует лишь сожаление да тяжёлую вину, грузом лежащую на плечах. Как девушка может так ужасно думать о своих подругах, что ей снится такое про них? Сайори лежит и не может заставить себя встать. А зачем? Какой смысл? Она не хочет никуда идти. Единственное, чего она хочет — умереть. Сайори часто слышит фразы вроде: «на самом деле никто не хочет умереть. Люди говорят так, но имеют ввиду, что хотят хорошо жить.» Мысленно Сайори не соглашается. Потому что она действительно ждёт своей смерти. Ведь её жизнь лишена смысла, а без неё миру станет лучше. Когда Сайори, напоминая себе о друге детства, которому она так надоела, что он даже перестал её ждать, чтобы ходить с девушкой в школу вместе, всё же встаёт, всё, что она видит вокруг, почему-то напоминает ей об одном. Она ничего не может. Друг, которого она любит всей душой (больше нужного) даже в клубе проводит время не с ней. Сайори попала в Ад и терпит наказание за свой эгоизм. Каждая секунда разрушает всё внутри неё. Ломает кости. Воздух исчезает из грудной клетки, сердце щемит и болит. Сайори спотыкается и падает, когда встаёт с кровати. Неуклюжая дура. И остаётся лежать на холодном полу, где давно никто не моет и не подметает полы. Комната Сайори грязна и уродлива. И это ещё одна причина для искренней ненависти к себе. Похорони меня на цветочном поле, Не прикрывая иссохших век, Чтоб проросло из них хотя бы что-то, коли Из меня не вырос счастливый человек. Сайори даже не пытается встать и ругает себя за лень да отсутствие силы воли. Сайори начинает представлять своё будущее свою смерть. Она часто так делает. Зачем? Сама не знает. Наверное, ей просто интересно, что случится после этого и как это будет. Фантазия рисует Сайори мрачные картинки: вот девушка покупает подходящую верёвку, вот ставит в комнате табуретку, встаёт на неё и тянется до люстры, поглядывает на открытую в телефоне картинку с поэтапным созданием петли, пытается повторить. Даже тут ничего не получается. Она и умереть нормально не может. Тупица. Сайори пытается понять, будут ли её друзья плакать из-за неё или же им не будет никакого дела? Или они тоже ощутят облегчение? Сайори хочет, чтобы её похоронили на цветочном поле. Тогда её тело станет удобрением для земли, и она принесёт хоть какую-то пользу. И на том поле, наверное, выросли бы красивые цветы… или хотя бы что-то. Коли из неё не вырос счастливый человек. В глазах Сайори почему-то снова появляются горькие слёзы и текут солёными реками по щекам. Ты знаешь, мне Порою снится космос, Но он ведь не спасёт нас, Мы будем на земле. Сайори всё же заставляет себя встать. Сайори не хочет никому говорить про свои проблемы. Она не хочет, чтобы о ней волновались, чтобы её утешали и пытались сказать приятные слова. Сайори нравились такие далёкие от неё счастливые вещи. Но не тогда, когда они относились к ней. Не тогда, когда кто-то утверждал, что однажды всё наладится, всё будет хорошо. Потому что нет. Ничего не наладится. Ничего. Ничего не будет хорошо. Ты знаешь, мне Влачиться в тесном теле, Что дышит еле-еле, Я хочу быть где-то… вне… Сайори плетётся до ванной. Стоит в ней, смотрит в зеркало над раковиной, на своё ненавистное отражение. Сайори видит в нём человека — и в каком-то смысле даже не понимает, кто перед ней. На неё смотрит уставшее лицо с уродливыми мешками и синяками под покрасневшими глазами, и выражение у него такое мерзкое, словно девушка вот-вот расплачется. Дрожат отвратительные искусанные губы, и волосы растрепались, висят лохмотьями. Сайори пытается уложить причёску, умыться и почистить зубы, но в итоге сдаётся и оставляет всё как получилось. И даже не пытается провести по волосам расчёской ещё несколько раз или стереть с пиджака белые пятна от мятной зубной пасты. День Сайори ещё не начинается, а она уже чувствует себя ужасно уставшей. Потому что она всегда уставшая. Сайори игнорирует боль, душевную и физическую, сердечную и пульсирующую головную. Тяжело вздыхая (это не помогает успокоиться), Сайори цепляет на лицо маску счастья и с весёлой улыбкой, как актриса, выходит из ванной, а затем срывается на бег и несётся на улицу, к своему другу, к самому важному ей человеку. Он же ещё не ушёл, правда? Потому Что ни день, то замкнутый круг, И ты знаешь, мой даже не друг, Мне не распутать все нити... Сайори действительно попала в Ад. И каждый день её преследует одна и та же, скучная цикличная история. Реальность Сайори серого цвета. Сайори догоняет друга, но почему-то над её головой всё равно идёт дождик из маленькой сердитой грозовой тучки. Сайори не знает, что такое счастье. Сайори умеет чувствовать только горе. Целый день Сайори, как всегда «беззаботная», болтает с друзьями и «веселится». Но почему-то всё равно кажется самой себе одинокой. Кажется, Сайори теперь плотным кольцом окружают дождевые тучки, отрезая от внешнего мира, мешая настоящему общению. И они никогда не исчезнут. Есть только один способ прекратить всё это. Потому Что если вкратце, Меня преследует чувство декорации И ангел похоронитель. Друзья Сайори веселятся. Девушка под вежливым предлогом уходит от них в пустой кабинет. Сидит в нём и, обняв колени, опечаленно думает, что она, наверное, лишняя среди них. Чужая. Если за другими людьми вправду присматривает ангел хранитель, оберегая их от смерти, то её ангел явно делает всё наоборот. Шепчет на ухо ей жестоко правдивые вещи, просит да умоляет девушку убить себя, кладёт опасные предметы ей в руки, придумывает планы самоубийства. Ангел похоронитель. Сайори видит в пустующем кабинете ножницы и думает, что могла бы воткнуть их себе в сердце. Или порезать ими вены. Берёт предмет в руки и даже собирается исполнить это, но мысль о невыносимой боли резко останавливает дрогнувшую руку. Ножницы с грохотом падают из дрожащих рук. Сайори проглатывает подступивший к горлу ком, вытирает слёзы, кладёт ножницы на место и выходит. И потому что есть такие вершины, до которых ей вовсе не дотянуться. Когда Сайори видит машины на дорогах, у неё появляется мысль броситься под одну из них. Когда Сайори видит спичку и зажигалку, она думает, что, возможно, ей стоит поджечь себя. Когда Сайори умывается, пытается залить себе в глаза, нос и рот так много воды, чтобы задохнуться. Утонуть. Но её что-то останавливает. Страх. Инстинкт самосохранения. И если завтра мне не суждено проснуться, Или я попаду под машину... Сайори хочет, чтобы её похоронили на цветочном поле. Завтра она не увидит солнца.