if the world was ending

Чжунли волнение чайными листьями рассыпает по сердцу снова. волосы щекочет ветер и словно бы именно его пальцы. Венти сидит рядом и касается чужого запястья. было в этом жесте что-то иное, более верное и выверенное, чем любые слова, но язык чешется и нёбо горит. губы сами собой размыкаются: — нальешь мне чаю? горло пересыхает, а пить с тобой что-то другое просто невыносимо. янтарь глаз размягчается, превращается в медовые соты и плавно перекрывает чужую лазурь. хочется утонуть и больше не возвращаться. но Моракс и так слишком глубоко окунулся в воды мыслей и воспоминаний. он слишком стар, чтобы делать из этого трагедию, полную негодования или тоски. он наслаждается переливами чужого голоса и смеха. — да. дай мне всего несколько минут. сахар? Чжунли не снимает перчатки с самого начала. он может вести лекции, он может оставаться дома один, но перчатки...за ними скрывалось что-то, что он не мог объяснить до тех пор, пока Барбатос не возьмёт его за руки. видимо, он снова задумался. и ничего не услышал. прошло столько лет, а он не может привыкнуть. — тебе стоило бы меньше думать, – соскальзывает на шепот Венти. — стоило бы, – соглашается Моракс, чувствуя только тепло от кожи, не различая её мягкости, – я пытаюсь. сахар..да? у Барбатоса в глазах – васильковое поле. он смотрит на него слишком внимательно, прежде чем отстраниться и залить заваркой стеклянную чашку. Барбатос – Венти, Чжу, не надо думать о прошлом! – сдается первым. обнимает поперек груди, прижимаясь щекой между лопатками, даже чуть ниже. скользит лбом вдоль позвонков и шумно выдыхает. Чжунли замирает: ложка так и не опускается в чашку, чаинки мягко покачиваются в залитом кипятке. — я всегда на твоей стороне, – тихо говорит Венти, когда сжимает его в объятиях, – мы уже не такие, какими были раньше. я понимаю. я понимаю тебя. и я с тобой. рваный выдох мешается с привкусом горького шоколада во рту. Моракс опускает ложку сахара в чай и методично размешивает. ему нужно закончить и подумать, что он должен сказать в ответ. но грудной смех сам собой срывается из горла прямиком: — когда ты обнимаешь меня крепче, – тихое обращение ласкового «ветерок» тонет между топлёных гласных, – меня уже ничего не беспокоит. он выкручивается из объятий, но только чтобы заключить чужое лицо в собственные руки. он все еще кажется ему слишком маленьким, слишком хрупким, хотя вынес он не меньше мучений за весь долгий жизненный путь. Чжунли наклоняется вперед, прекращая движение только когда носы соприкасаются. — даже если этот мир пойдет прахом... — я все равно приду к тебе. желтоватый отблеск звёздочек в глазах Моракса кажется Венти десятым чудом света. ведь девятое – такой Моракс сам по себе. он не заставляет своего любовника, суженого – просто своего< – делать то, что он не хочет. если он не готов, то Венти может прождать ещё десятки лет. просто быть рядом. чай медленно стынет на кухонном столе, пока чужое сердце горит и пылает. — ты придёшь, так? — я найду тебя, что бы ни случилось. Моракс прижимается губами ко лбу, соскальзывает ладонями по шее, дотронувшись до небрежных тонких кос, смыкает пальцы в замок. он закрывает глаза, но ресницы дрожат. дышать становится легче. звёздная пыль больше не забивается в ноздри. Венти невпопад чихает и дёргается. Чжунли неудачно проезжается челюстью по чужому виску. выпрямляется самую малость возмущённо: — если это... ему не дают договорить. его целуют и привстают на носки. если мир и должен рухнуть, то, пожалуйста, только не сейчас. не сейчас, пока Барбатос прижимается щекой к груди, чувствуя биение чужого сердца; пока Моракс зарывается в волосы, даже сквозь ткань чувствуя что-то слишком нежное для себя; пока они вместе. — Венти, твой чай.